— И не стоит воевать из-за Украины?
— Нет.
— Вы уверены?
— Знаешь, Иван. Есть вещи поважнее того, чей там Крым. Когда болеет ребенок. Когда умирает отец. Когда расстаешься с женой. А чей Крым сегодня, наплевать.
— Как наплевать?
— Абсолютно все равно.
— Подождите. Пожалуйста, скажите. Вы — за империю?
— С чего тебе пришло в голову?
— Получается, оправдываете Российскую империю.
— Показалось.
— Но есть соглашения! Есть международные интересы!
— Да ну?
Слово «соглашения» звучало нелепо.
— Интересы, наверное, есть.
— Интересы есть, — сказал Каштанов, — у многих западных бизнесменов на Украине деньги. Вложились в промышленность.
— Чтобы была промышленность, нужно общество.
— Однако деньги вложены.
— Ты знаешь хоть одного британца, у которого деньги вложены в Украину?
— Джошуа Черч, например. Мастер вашего колледжа.
— Ты шутишь.
— Что здесь особенного? Все считали, что Россия развалится. Вкладывали деньги в Украину. Теперь надо вернуть.
— Про сэра Джошуа откуда сведения?
— Он меня спрашивал, будет ли война.
— Адмирал мог найти более компетентного советчика.
— Однако спросил.
— Адмирал флота Ее Величества — у тебя?
— Он знает, что я там жил. Спросил, пора выводить деньги или нет.
— Трудно поверить, — сказал Марк Рихтер. А себе сказал: почему трудно? В то, что семидесятилетнего человека арестовали, поверить можно; в то, что твоя любовница имеет другого любовника — можно поверить; в то, что теперь нет семьи — можно поверить; а в то, что богатый циник вкладывает деньги в авантюру, поверить нельзя?
— Марк Кириллович, вы разрешите спросить?
— Ну конечно.
— Вы прежде еще одну жену оставили?
— Да.
— Зачем оставили? Кто она? — Каштанов испытал прилив вдохновения, сморщенное лицо аспиранта просветлело. — Понял! Ваша жена — это Россия, да? Россия?
Рихтер ответил:
— Вы взрослый человек, Иван. Что за поэзия? Хотя в мое отсутствие женихов у России набралось много. И жрут в моем доме задарма.
В дверь постучали и, не дождавшись разрешения, дверь распахнули. Пришел поляк Медный — звать отставного профессора на обед.
— Вот вы где. Без вас и high table не начнется, решили устроить в вашу честь прощальный обед. Мы же одна семья. И все-таки завтра Рождество.
Она крикнула ему на прощание: «Убил любящую!», пусть с этим звенящим словом Рихтер и останется, пусть он запомнит.
Наталия Мамонова пошла прочь от Марка Рихтера по широкой Брод-стрит, шла не оглядываясь и несла в себе невыносимую боль от предательства Рихтера.
Марк Рихтер сказал ей такие слова, которые не только слышать, но и простить было невозможно.
— С кем. С лысым жовиальным еврейчиком. С акварелистом. С эмигрантиком, — цедил Марк Рихтер, в еврейской принадлежности которого не было ни малейших сомнений.
— Стыдно так говорить.
— Ты ничего не поняла. Я не эмигрант. Я уехал из России, потому что тошно было смотреть на комедию разоблачения Сталина, которая обернулась грабежом народа. Я уехал от омерзения к продавшейся интеллигенции. Мне отвратительна борьба за свободу и демократические идеалы, когда за них борются сытенькие. Я еврей. Еврей. Как Моисей. Я не торгаш. Не жалобщик. Еврей по отцу. Верно, еврей. Но не эмигрант и никогда не искал, где лучше и слаще. Не уезжал по еврейским квотам. Не суетился в мешпухах. Не клянчил, не пристраивался. Я из хорошей семьи. У нас торгашей и приспособленцев не было. Мы все умирали за Россию. Рихтеры — это хорошая семья. — Как все Рихтеры, Марк, когда говорил в ярости, то говорил сквозь сжатые губы и шепотом. — Мой дядя Соломон Рихтер — военный летчик, бомбил Берлин. Потом был арестован как космополит. Но мы не предавали ни коммунизм, ни Россию. Никогда. Вся моя семья сражалась в интербригадах. Брат Соломона, Лев Рихтер, погиб в штыковой атаке. Третий брат командовал торпедными катерами под Картахеной. Мы не отсиживались. Ты что же думаешь, сейчас я пойду на митинг за Бандеру? Мне плевать на свободу. Мой отец бедствовал и не мог напечатать ни строчки. Он не ловчил! Не рисовал иллюстраций к Мюнхгаузену. Он голодал. — И Рихтер скрипел зубами. — Он не был эпикурейцем. Неужели такие простые вещи были тебе непонятны? Мне дорога наша фамильная честь. Виктор Гюго — ты, наверное, этого писателя не читала — уехал из Франции, когда к власти пришел Луи Наполеон. Но он вернулся, когда тот же самый Наполеон Третий начал войну с Пруссией. Это была неправая война. Но Франция была в беде. А не Луи Наполеон. Неважно. Путин или не Путин. Это для вас, приспособленцев, важно. Гюго вернулся после Седана. В разбитую Францию. Он двадцать два года жил вне Франции. Но он не эмигрант. Вы что же, решили, что мы все за одно? За сытую демократическую жизнь? Втроем? Ménage à trois? Ошиблись.
— Успокойся, мой бедный. Мне так жаль, что причинила тебе боль.
— Когда я смотрю на фотографию отца, плачу, — так говорил старый Марк Рихтер, слова выдавливались из его губ, как пена из губ эпилептика. — Я показывал тебе фотографии моего отца.
— Ты женат! Мой дорогой, опомнись, ты женат! Ты все время забываешь, что я тебе ничего не должна.
