— Мне кажется, — сказал Каштанов, — что приходит к власти новое поколение. Это ведь тоже революция. Война передаст власть молодым. Молодые сегодня при богатых папашах, при старых жуликах. Из войны выйдут героями и феодалами по праву.
— Война из-за Украины? Кому она нужна?
— Вы, Марк Кириллович, — сказал Каштанов, — совсем не знаете Украины и украинцев. И это мешает вам судить. Вы рассуждаете отвлеченно, как о жизни в Африке или в Латинской Америке. А украинцы — наши братья. Я вырос вместе с украинцами, бок о бок. Вы не знаете сострадания в вашем анализе. Не сердитесь на меня за то, что говорю прямо. Мой лучший друг Микола Мельниченко — воплощение этой гордой и несчастной страны. Он справедливый человек. И чистый человек. Он бы вас не услышал.
— Я действительно не знаю Украины.
— Это рай, — сказал Каштанов, — понимаете, Украина — это рай на земле. Украина — тихая и вольная, с арбузными бахчами и абрикосовым вареньем, — это рай. В ней живут вольные и добрые люди. Но любого, даже тихого человека, можно довести до состояния безумия в его обиде и горе. Совсем не важно, как случилось, что человек обезумел. На то, чтобы его ввергнуть в безумие, есть много способов. Микола Мельниченко ушел в ополчение и стал солдатом. Иногда я думаю, что будет, если мне придется стрелять в него, если нас разделит линия фронта. Это вопрос не философский, это наша страшная реальность.
Они помолчали.
— А все-таки, как, по-вашему, Марк Кириллович, чей Крым? Наш или не наш? — этот вопрос по-прежнему задавали взволнованные правозащитники и украинцы. Впрочем, и отношением к Сталину, уже семьдесят лет как мертвому, проверяли гражданственные чувства. — Так скажите: Крым чей?
— Думаю, Крым общий, — подумав, сказал Марк Рихтер.
— Как это — общий?
— Ну как бывают общие женщины. Доступные всем. Женщины общего пользования. Так и Крым. Переходит туда-сюда. Татарский, русский, украинский, генуэзский — какая разница. Кому удобно, тот и берет.
— Но ведь это нечестно, Марк Кириллович! Против международного права.
— Помилуйте, Иван. Вы ведь не станете применять законы о разделе имущества супругов по отношению к общедоступной женщине. Ну такая у них жизнь. Согласитесь.
— Однако есть люди, которые живут в Крыму. Жестоко так говорить о земле, где живут любящие ее люди.
— Поверь, Иван, мнение населения будет меняться. В зависимости от обладателя земли. Земля привлекательна. Привлекательность — обычное оправдание общедоступной женщины.
Автор вынужден отметить у своего героя характерную для интеллигентов, не определивших ясно свою социальную позицию, черту. Марк Рихтер, в сущности, ничем не отличался от прочих межеумков, которые избегают резких суждений или, что значительно хуже, часто меняют свою точку зрения под влиянием мыслей (как им кажется) более существенных, нежели само явление, эти мысли породившее. Рихтер анализировал феномен войны вместо того, чтобы занять ту или иную сторону. Есть ли у автора твердая позиция по этому вопросу, коль скоро автор желает отмежеваться от героя? Можно лишь надеяться, что книга — хроника событий — беспристрастно показывает общую картину, увиденную автором. В результате, как надеется автор, его собственная позиция станет ясна. Была ли позиция Марка Рихтера ясной? К сожалению, утвердительного ответа автор дать не может.
Рихтер говорил о Крыме, но думал о своей любовнице.
Они объяснились с Феликсом Клапаном. В книжном магазине Blackwell’s акварелист Клапан презентовал вместе с другими авторами альбом ландшафтов Оксфордшира, среди прочих были две вещи его кисти: пустошь с ивами и вид на Модлен-колледж, обе выполнены в мягкой пастельной гамме.
Рихтер ожидал смутить своим приходом маленького человечка, но увидел решительного, быстрого, гордого человека с жесткими проницательными глазами.
Клапан знал себе цену. То, чего достиг в жизни (эмигранту не так просто пробиться), достигнуто благодаря кропотливому труду. Он гордился прилежным рисунком, который некоторые сочли бы салонным, Клапан настаивал на том, что творит в традициях Ренессанса; иллюстрации к «Приключениям барона Мюнхгаузена» или «Сказкам братьев Гримм» демонстрировали усидчивость. Было чем гордиться. И Марк Рихтер оценил его успехи.
— Не представлял, что вы с Наталией тоже связаны, — сказал Клапан, нисколько не смутившись. — Во всяком случае, в начале нашего приключения об этом не знал. Но и потом, согласитесь, — Клапан положил Рихтеру руку на рукав. Рука была твердая, с гибкими пальцами, — нам с вами абсолютно не на что жаловаться. И с вами, и со мной одновременно — да, неожиданно. Но в чем проблема? В конце концов, мы оба женаты, и дама имела право поступать, как ей удобно. Мы ведь не собирались на ней жениться. Так что fair play, как говорится. Честная игра!
— Разве честная? — сказал Марк Рихтер, убирая руку Клапана. — Она знала, что я женат, но о вашем присутствии в нашей жизни я не догадывался.
