Разве он один об этом думал? Стивен Блекфилд в последние восемь лет посетил десяток конференций, десяток организовал сам; после аннексии Крыма сотни политологов написали сотни книг, три четверти которых были халтурой. Сочинений наподобие опуса болгарского профессора Петко Петкова «Имперский национализм от Ивана Грозного до Владимира Путина» профессор Блекфилд в руки не брал: на двухстах страницах болгарский мыслитель беспощадно и беспомощно анализировал российскую историю, с которой был знаком из статей в журнале «Economist». Однако, помимо шарлатанов, случались и серьезные исследователи.
В парижском институте Sciences Po прошла конференция, посвященная Алексису де Токвиллю, что логично: коль случилась беда с демократической доктриной, требуется разбирать проблему ab ovo. Токвилль и Маркс работали одновременно, и Блекфилд (вслед за Раймоном Ароном) осознал, что в оппозиции Токвилль — Маркс следует искать ключ к происходящему сегодня. Парижские собеседники знали своего соотечественника превосходно: и тот факт, что аристократ-демократ поддержал расстрелы рабочих Кавеньяком, и то, что «демократ» вошел в правительство Одилона Барро, и то, что Токвилль ратовал за Бурбонов, а затем вошел в кабинет Наполеона Третьего. Противоречивая фигура этот Токвилль: он и за демократию, и за низведение государства до роли бухгалтера, и все-таки он за централизм. Следовало признать, что вопрос 1848–1871 годов, понятый Токвиллем и Марксом по-разному, но опознанный ими единодушно, — не решен до сих пор. И Токвилль, и Маркс зафиксировали момент, когда «социализм» из утопии превратился в политическую доктрину, в реально возможную систему перераспределения продукта. Все, что происходило в дальнейшем, происходило в связи с «социализмом» — его надо было приспособить к имеющейся системе (как это мягко советовал Токвилль) или ради него разрушить старую. В сущности, думал Блекфилд, череда «оранжевых» революций, заменяющих одну «красную» и направленных на разрушение социализма во имя «демократии», — это революции по Токвиллю. Впрочем, не будем спешить, пока видно одно: мир дошел до новой точки сборки.
Стивен Блекфилд анализировал происходящее, сохраняя хладнокровие. Торопиться некуда: Алисон умрет скоро, а что будет потом, ему все равно. Эмоций профессор давно не испытывал, из чувств сохранилось равномерное усталое терпение, которое позволяло держать спину всегда прямой.
На углу Коули-роуд он встретил Теодора Диркса и, как всегда, показал большой палец: дела идут великолепно. Сейчас они сидели в пабе, и Стивен Блекфилд попросил печеную картошку.
Профессор политологии Стивен Блекфилд и гебраист Теодор Диркс пришли по просьбе коллеги-теософа Бобслея в паб, чтобы обсудить художественное собрание Камберленд-колледжа. Во всяком колледже существует свой маленький музей, льстящий самолюбию ученых воронов. Хранителем сокровищницы Камберленд-колледжа был избран политолог Блекфилд, коллеги решили, что у профессора политологии весьма много свободного времени, раз он так часто сидит дома с женой. Делать ему, видать, нечего, так пусть старина Стивен займется нашей коллекцией! Поэтому мнение Блекфилда и ждал услышать честный оксфордский печатник Колин Хей, закадычный друг теолога Бобслея.
— Ну, позови Блекфилда!
Не одну пинту пива распили друзья (капеллан и рабочий типографской мастерской), играя в «свинок», а сегодня Колин Хей решил воспользоваться знакомством.
— Тут вот какое дело, — сказал Колин гостям. — Печатаю принты с акварелей. Политический заказ, if you know what I mean. Борюсь с Путиным, if you know what I mean. Радикальное искусство продвигаю, so to say. Русские зверства, всякое такое. Думаю, может, купите для коллекции. Искусство протеста, взывает, и все такое. If you know what I mean.
Колин был не мастер долгих спичей; отхлебнул пива.
— Взывает, — подтвердил добрый Бобслей, всегда готовый протянуть руку страждущим.
— Взывает, — согласился Теодор Диркс.
И политолог Блекфилд согласился с этим неоспоримым утверждением: точно, взывает.
Профессора склонились над произведением искусства, изображающим растерзанные трупы.
— Неужели эти ужасы можно рисовать? — спросил Теодор Диркс.
— Это она рисует, — сказал Колин Хей, показав пальцем через плечо. — Я распечатал, попросили. Вот этот парень и просил напечатать. Он ее рисунок продает. Менеджер, so to say.
Профессора обратили взор на две фигуры, выжидавшие своего часа в глубине темного паба. Фигуры приблизились. То был акварелист Клапан, как обычно подтянутый и горделивый, с ним рядом тонкая, ломкая, хрупкая женщина с бледным, акварельно-прозрачным лицом.
— Я Клара Куркулис, — представилась акварельная женщина. Судя по интонации, уверенной, спокойной, имя знали многие. Профессора слышали впервые.
— Искусство из украинского ада, — сообщил акварелист Клапан. — Представляю здесь интересы Украины.
— Вы приехали из Украины, — закручинился сердобольный Бобслей, большие глаза капеллана наполнились состраданием.
