И матери погибших радовались вместе с президентом, что их дети умерли не от пьянства и не погибли в дорожно-транспортных происшествиях. Им просто-напросто вспороли животы, прострелили колени, перерезали горло. И это большое счастье, что они умерли осмысленно, и этот высокий смысл подтвердил человек с восточным лицом. Матери погибших пили вкусный чай, кушали пирожные, и горе, стоявшее в горле, как ком, никуда не уходило, зато заварной крем с пирожных обволакивал горло.
Сам президент деликатно пирожные не ел: это было бы слишком вульгарно. Но мать, похоронившая сына, была голодной — помимо прочего, она еще и была голодной. И она откусила от эклера, и матери почудилось, что она откусила голову сына.
Однако президент объяснил женщине, что, в сущности, их семье повезло. И женщина успокоилась, хотя горе никуда не ушло.
Ну да, многие русские гибнут в авариях. Но я не езжу на машине, думал Паша. И я не пью водку. Значит, я не мог бы погибнуть в дорожно-транспортном происшествии и не спился бы. И я не хочу погибать на Донбассе. Почему же я должен умереть? Почему меня не приняли в общество «Индюка и морковки»? Родился плебеем. А то бы меня взяли в «иноагенты». И тогда я бы не поехал умирать.
В душе несостоявшегося стукача бушевали бури, московский паб «Индюк и морковка» клокотал, — но в Оксфорде, на Коули-роуд, в пабе «Индюк и морковка», что являлся прообразом московского заведения, было покойно: традиции властвовали над страстями. В один из серых дней, когда кружка горячего грога весьма кстати, состоялась встреча профессоров Камберленд-колледжа с печатником эстампов Колином Хеем.
Оксфордский паб победнее московского кафе: помещение темное, а камберлендские сосиски — не чета бифштексам в Москве. Стивен Блекфилд, профессор политологии, заказал печеной картошки.
В те годы, когда Алисон была здорова, картошку в доме Блекфилдов пекли часто. По вечерам топили камин, жена была еще веселой, они пили красное вино, ворошили угли, пекли картошку в углях, слушали музыку. Счастливые тихие вечера. Уже восемь лет парализованная жена не вставала с постели, иногда Блекфилд перекладывал ее с кровати в кресло-каталку и вывозил на прогулку по глухой улице с чахлыми ивами и низкими кирпичными домами. Оба знали, что осталось полгода, не больше: отказали почки.
В Оксфордском университете не принято спрашивать о самочувствии, здоровьем родни не интересуются, а если спрашивают, то не принято отвечать. Никто его и не спрашивал, и каждое утро, встречаясь с коллегами во внутреннем дворе колледжа, профессор Блекфилд показывал прочим ученым воронам большой палец: мол, дела идут отменно, все у меня отлично, полет нормальный. Надо всегда молчать: личная свобода покупается ценой аккуратного молчания и общего равнодушия. Stiff upper lip, и равномерное равнодушие твое и к тебе обеспечит личную свободу.
Теперь, когда началась война — поскольку Стивен Блекфилд был политическим историком, он знал, что это большая война, которую ждут давно, — профессор оценил общее равномерное равнодушие. Безразличие к его судьбе не было исключением; сочувствие вообще дозированно, и регламент жизни одного не зависит от смерти многих. Для историка война стала подарком — в научном отношении, разумеется; все то, что он изучал по отдельности, сошлось — оставалось сложить пазл аккуратно: найти, например, место для Брекзита или для неожиданной, сфабрикованной отставки возможного премьера Франции Доминика Стросс-Кана. Существует принятая присказка среди историков: «не надо конспирологии», и это справедливо по отношению к отдельному заговору — он не объясняет механизма исторического процесса. Но справедливо суждение лишь до той поры, пока заговор не находит себе точного места в общей картине пазла. А вот если заговор против кандидатуры Стросс-Кана сопоставить с Брекзитом, с культом Степана Бандеры и с крымским референдумом, то тогда получается уже интереснее.
В конце концов, большевистская партия — не более чем заговор, но в условиях Первой мировой войны данный заговор обретает значение. И теперь перед Стивеном Блекфилдом были разрозненные части общей картины: распадающаяся Единая Европа, которая разрослась неимоверно, а затем начала трещать по швам; Европа собиралась стать силой, равновеликой Америке, а теперь континент зависит от мнения малых восточноевропейских народов; растет национализм, и стали играть со словом «нацизм», череда оранжевых революций без определенных социальных программ, зато с националистическим пафосом; разгром Ливии; череда перестановок английских премьеров, так напоминающая чехарду в советском Политбюро; общий финансовый кризис; сервисный капитализм, который вытеснил промышленный капитализм из Британии; перенос производства в другое полушарие; возможный отказ от доминирования доллара; новая роль Турции, амбиции Речи Посполитой; устранение роли профсоюзов и мутация демократии.
