— Превосходно изображены поля, — сказал вежливый Стивен Блекфилд; британцы вообще ценят пейзажную живопись.
— Пейзажи, — заметил Бобслей, — заставляют вспомнить Россию. Огромная страна, далекие горизонты.
— Необъятная земля, — подтвердил Теодор Диркс. — Когда ездил по русским монастырям…
— Не хотите понять, — резко сказала Клара Куркулис, — что русские просторы — просторы бесконечного рабства?
— Мне русские поля нравятся, должен сознаться, — сказал Теодор Диркс.
— В Украине все будет иначе, — сказал Клапан, расправляя листы на столе, чтобы кровь на лугах стала заметнее.
— Социальной идеи в Украине пока еще нет, — заметил Блекфилд, — но мы уверены, появится.
— Независимость — вот идея, — возразила Клара Куркулис. Все, что говорила тонкая женщина, было правильно, твердо обосновано, и отрицать ее правоту было невозможно.
— Независимость от чего и независимость для чего. Два разных вопроса, — Теодор Диркс, гебраист, обращался к политологу Блекфилду. — Часто эти вопросы путают.
— Не соглашусь, — сказал Клапан. Прежде он выступал на уличных митингах, сегодня стоял подле Клары Куркулис, должен быть на уровне. — Идея имеется. Это — свобода!
Профессора не отреагировали на реплику акварелиста. Попросту не расслышали, разговаривали между собой.
— Вы правы, Тео, — сказал Блекфилд. — Но второй вопрос задают обычно в третьем акте драмы. До которого доживают далеко не все актеры. Далеко не случайно, — бесстрастный академический тон Блекфилда мог бы удивить тех, кто не знает оксфордских профессоров, — кризисным менеджером, управляющим военного времени назначили актера.
— Иными словами, актер избран не за свои политические идеи, но за качества лицедея?
— Возможно, актер воплощает народную волю, — капеллан Бобслей всем и всегда говорил нечто приятное.
— Политик должен обладать актерскими качествами, — Клапан говорил с профессорами на равных.
— Какой актер погибает… — сказал Блекфилд, цитируя предсмертные слова Нерона; понял его только Диркс.
Гебраист кивнул:
— Актерство имманентно власти. Вопрос в том, актер становится царем или царь становится актером.
Разговаривая уже только с Дирксом, профессор Блекфилд развил мысль:
— Помните Ницше? Цитирую по памяти: «Не должен ли тот, кто собирается двигать толпой, быть актером, который лишен собственной личности? Сперва такой персонаж должен превратить себя в гротескную банальность, а затем предъявить это качество другим — в грубом и упрощенном виде?» Согласитесь, для первого акта драмы именно такие качества и требуются.
— Допустим, актерское мастерство Нерона сказалось в принятии иудаизма, — возразил гебраист. — Однако не помешало подавить иудейское восстание.
— Гитлер был темпераментным человеком, как и Черчилль, — согласился Блекфилд. — Речь диктатора должна воспламенять толпу. Сталин приводил в экстаз площади, но сам оставался спокойным. Скажите, Тео, Моисей или Иисус Навин темпераментом схожи с революционерами? с Маратом, с Робеспьером?
— Скорее, с Марксом, — сказал Теодор Диркс. — Это прагматичный социалистический проект; давайте воспринимать скрижали как конституцию.
Как часто бывает с оксфордскими учеными воронами, профессора отвлеклись на новую проблему, никак не связанную с первоначальным вопросом.
— В сущности, Тео, — сказал профессор Блекфилд, — возбудить зрительный зал и внушить представление о законах — вещи не только разные, но, по-видимому, противоположные.
— Стивен, — отвечал гебраист, — выбирая между скрижалями Завета и Золотым тельцом, народ, освобожденный от рабства, выбрал Золотого тельца.
— Как знать, возможно, выбор Тельца воспринят толпой как выбор Закона. Назовем этот закон «утилитаризмом» Бентама, если вам угодно. Выбор Золотого тельца многие назовут «свободой».
Клапан и Клара Куркулис слушали разговор профессоров в состоянии, близком к шоку. Не будучи знакомы с оксфордским обиходом, борцы не представляли, что можно до такой степени проявить невнимание к присутствующим. Напротив того, сами профессора искренне полагали, что их беседа, если и не относится впрямую к акварелям хрупкой дамы, то проясняет суть ее творчества. Колин Хей, который жил в университетском городе давно и привык ко всякому, сходил к стойке, налил себе еще одну пинту. Принес пинту и капеллану Бобслею. Слушать ученых воронов и прихлебывать пиво — чем плохо?
— Итак, Стивен, вы полагаете, что выбор всегда будет осуществлен в пользу Золотого тельца?
— Бентам говорит как о личной, так и об общественной пользе, — поднял палец Блекфилд.
— В конституции Моисея польза для каждого образуется как результат общественного соглашения. Следовательно, соревновательным путем польза недостижима. Нельзя быть моральнее морали. Бентам никогда не согласится пожертвовать ростом доходов государства ради моральной проповеди, не правда ли? Однако Иисус Навин настаивает именно на этом.
— Во всяком случае, освобожденная Россия выбрала Золотого тельца, — констатировал Блекфилд. — Аккуратно добавлю, что этот выбор мы сами России рекомендовали.
— Теперь, — сказал Теодор Диркс, — пытаемся разбить Золотого тельца. В России это необходимо.
