— Вы были на обеде с Рихтером, оксфордским профессором, верно?
— Мой старинный друг.
— Весьма симпатичный джентльмен. Он как раз занимается Средними веками? — взгляд на книги.
— Ну, допустим, меня интересует несколько иной период. Но, в принципе, да, у нас есть темы для разговоров.
— Кажется, он женат? — рассеянно спросил Фишман. — Помню, на том обеде сложилось так, что его спутницей были вы, сначала я даже принял вас за пару…
Наталия Мамонова подняла бровь, всем своим обликом показывая, что предположение дикое, однако, разумеется, пожелай она того (что допустить невозможно), конечно же, Марк Рихтер был бы ее спутником на всю жизнь.
— Я быстро понял ошибку, — сообщил коллекционер, — когда Марк сказал, что жена просто не могла вместе с ним приехать в Брюссель. Кажется, жена тоже преподает в Оксфорде? Вы с ней знакомы?
Мамонова подавила улыбку. То есть все присутствующие поняли, что она еле сдерживается, чтобы не засмеяться, но не позволила себе даже улыбнуться: так, тень улыбки скользнула по губам. И все оценили воспитанность хозяйки.
— Возможно, я и заблуждаюсь, — поспешил отозвать свои предположения коллекционер, — скорее всего, меня ввели в заблуждение слова Марка. Он упомянул о диссертации, связанной с тематикой картин, которые я собираю… Но, скорее всего, я что-то путаю…
И снова мимолетная улыбка — сдержанная ирония, не желавшая проявиться в правдивых словах, каких заслуживала злосчастная супруга Марка Рихтера — скользнула по губам Наталии Мамоновой. Она даже слегка отвернулась, так что всем стали видны пикантные завитушки на шее и возле уха с жемчужной сережкой — дабы никто не заметил, как ее забавляют мнимые достижения жены Рихтера.
— Во всяком случае, я, — Наталия сделала ударение на местоимении, — я лично не имею сведений об этой диссертации.
Всем стало понятно, что кто-кто, а уж Наталия Мамонова непременно узнала бы, если бы подобная диссертация имела место.
— Рихтер, помнится, говорил о пятнадцатом веке Бургундии, — Фишман всегда помнил все; качество профессиональное — и в банковских негоциях, и в торговле авангардом.
Пригубил вино, покачал бокал в ладони, пригубил снова, одобрительно кивнул.
— Да, речь шла о Бургундии. Вы, Наталия, также этим временем увлекаетесь?
Наталия в свою очередь подняла бокал, приглашая гостей к совместному тосту.
— Рада вас видеть у себя и простите скромную обстановку. В следующий раз постараюсь организовать встречу в Париже.
Теперь Фишман оттаял окончательно.
— И будьте уверены, мы эту встречу не пропустим. Не так ли, дорогая? — Супруга коллекционера, казалось, дремала и не отреагировала. — Итак, вы поклонница искусства акварели и знаток живописи Бургундии?
Если и была ирония в этих словах, Наталия предпочла ее не заметить.
— Я интересуюсь искусством и, так уж сложилось, регулярно посещаю музеи Брюсселя, Брюгге и Антверпена. Пятнадцатый век фламандской живописи мне знаком, — мягко сказала она, ничем не погрешив против истины. И действительно, в свои поездки по музеям Марк Рихтер часто брал ее и рассказывал про Великое герцогство Бургундское и придворных живописцев Филиппа Доброго.
— Наташа, — заметил Паша Пешков, гордящийся своей компаньонкой, — постоянно ездит в командировки. Ну и по музеям ходит. Вот сейчас как раз из Оксфорда приехала.
Сам Паша никуда не выезжал, но, поддерживая авторитет Наталии, ощущал и собственную осведомленность.
— Мы тут, знаете ли, не оторваны от Европы!
— Вы профессионально занимаетесь историей искусств? Вас приглашают на симпозиумы? — спросил Фишман, и с этой минуты весь его интерес сосредоточился на Наталии Мамоновой, а про собственную жену он уже не вспоминал.
— О нет, не могу про себя этого сказать. Я, если хотите, классическая скучная медичка, занимаюсь исключительно медициной, — скромно заметила Мамонова, которая действительно работала лаборанткой в клинике, — но оставшееся время отдаю истории искусств. Прошу вас, попробуйте мой пирог.
Не так часто встречаем мы в жизни особ столь разносторонних, сочетающих познания в медицине, истории искусств, кулинарное искусство с женским очарованием и тактом. Гость, приехавший из Большого яблока, был потрясен.
— Московская интеллигенция, — сказал он наконец, — это особая порода людей. От некоторых людей в Америке я слышал, что сегодня интеллигенция уже не та. Однако слушаю вас и вижу, что злые языки неправы.
— Московская интеллигенция, — веско сказала Наталия, — субстанция неистребимая. Не знаю, относится ли этот высокий титул ко мне…
— К кому же, как не к вам! — ахнул коллекционер, любуясь грудью Наталии и ее соблазнительной родинкой, выступавшей из декольте, — кто, как не вы, достоин этого звания! Вы знаете фламандскую живопись, историю Средневековья, медицину… То, что вы сегодня рассказали про пятнадцатый век…
Поскольку Наталия решительно ничего не сказала ни о живописи, ни о пятнадцатом веке и предпочла бы не углубляться в эти предметы, — она легким жестом отмела похвалы как незаслуженные.
