— Есть слово «марамойка». Мара или шмара — проститутка. Но Мара также богиня смерти, персонаж низшей мифологии славянских народов. Мара — украинская ведьма. Ее жрицы (традиционно — блудницы) заняты тем, что обмывают трупы. То есть марамойка — это шлюха, которая обмывает трупы.
— А, понял, — сказал Кристоф, — вроде мародера.
— Проститутка и мародер — оба раздевают.
— Еще менеджера сюда добавь, — сказал Кристоф.
— Среднего звена. Если менеджер высшего звена, то он шмаровоз.
Они выпили и угостили инвалида. Пили из горлышка, передавая бутылку по кругу. После первых глотков инвалид посоветовал вытирать горлышко бутылки рукавом.
— А то я заразный, — объяснил он. — Туберкулез у меня.
— Поздно ты сказал, я уже после тебя пила.
— Значит, не повезло тебе.
— Свинья ты, — сказала проститутка.
— Тебе к заразе не привыкать, шмара. Еще неизвестно, кто кого чем заразит.
Все сделали еще по глотку.
— Что Пригожин урок позвал на Донбасс — это хорошо, — рассудительно сказал инвалид. — Кто в тюрьме жил, к окопной жизни легче приспособится. Плохо, что половина зеков заразные. У кого туберкулез. У кого гепатит. В колониях не лечат. А в окопе все вповалку. Как шмаровоз положит, так и спят.
— Ты мог не идти в армию? — спросил немец. — Сказал бы: не хочу воевать.
— Девушка, тебя спрашивали, когда под клиента клали? И нас не спросили. Пошлют, отработаем. Денежный расчет со шмаровозом, а солдат стоит раком.
Инвалид помолчал и добавил:
— Стоишь раком, пока ноги есть. Отрежут ноги — считай, повезло. Не поставят раком.
Инвалид засмеялся. Кристоф тоже оскалился.
— Может, вам, мужики, девочек подогнать? Одна на двоих — маловато будет.
— Вот такой гад меня и продавал, — сказала проститутка Рита.
— Небось сама просила, — рассудительно сказал инвалид. — С Донбасса, поди, барышня. Брешут, что вас там насилуют. Зачем насиловать, ты и так всем дашь. Сам-то где служил? — спросил инвалид у Кристофа. — Нашивки, вижу, спорол. Где служил, спрашиваю?
— Отец мой служил, — мрачно ответил Кристоф. — В гестапо.
— Ну, даешь! — восхитился инвалид. — Уважаю. Серьезная контора.
Выпили по последней.
— Нам пора на поезд, — сказал Рихтер. — Счастливо тебе.
— Счастья полна пазуха, — сказал инвалид. — Не знаю, с кем поделиться.
Они сели в электричку «Мичуринск — Грязи».
Наступила ночь, и черный снег, перемешанный с мутным небом, залепил пространство. Электричка медленно плыла сквозь темное месиво, люди в пустом вагоне сгорбились, Россия сжимала их все туже и туже.
— У тебя отец правда в гестапо служил? — спросил Марк Рихтер.
— Ну и что такого? А ты думал где? Цветами торговал? В гестапо! А потом раскаялся! Он женился, когда ему шестьдесят лет было — до того не разрешал себе детей иметь: считал, что звери вырастут. Сам рассказывал. Я в семидесятом году родился! И вот — коммунист!
— Успокойся, — сказал ему Рихтер. — Подумаешь, гестапо. Не СС все-таки.
— Я анархист, понимаешь ты это?
— Что ты скажешь в Донецке, анархист? — спросил Рихтер. — Ты с такими вот мужиками говорить будешь, как тот инвалид. Ты им скажешь, что твой отец в гестапо служил?
Кристоф ответил:
— Я скажу простую вещь, Рихтер. У нас общая судьба. Нас с вами однажды уже обманули сто лет назад. Потом еще раз — шестьдесят лет назад. А потом опять — тридцать лет назад. Не дайте себя обмануть снова. Если взяли власть, попробуйте власть не отдать.
— Это как?
— Что мы упустили, Рихтер? Где ошиблись? Я мечтал о великом свободном Берлине, пойми меня, Рихтер! Я верил в Красный Берлин! Когда Западный Берлин объединялся с Восточным, я танцевал на улице! Ты веришь мне, Рихтер? Я плясал возле Бранденбургских ворот. Пролетарский же город, пойми! Какая традиция! — с болью сказал Кристоф Гроб. — Надеялся. Вот сейчас коммунисты принесут нам дух Либкнехта и Люксембург.
— Думал, ты анархист, — сказал Рихтер. — Коммунист, значит?
— Теперь не знаю, что такое коммуна. Продали коммуну, как сто лет назад. Раньше мы в Берлине отмечали день восстания спартаковцев. Потом отмечали день казни Либкнехта и Люксембург. Теперь ничего не отмечаем, кроме гей-парадов. У власти — новые Носке и Эберты. Социал-демократы — давно миллиардеры. До чего довели идейки Аденауэра. Ты посмотри на этих политиков, Рихтер!
Германских политиков в электричке «Мичуринск — Грязи» увидеть было сложно, перед собой Рихтер видел только черное стекло и мутное небо за стеклом. Но он представлял себе и лица, и фразы современных германских политиков; некоторых из них знал лично.
Германские политики говорили так: «Я смотрю в будущее с оптимизмом». Германские политики верили в Объединенную Европу, в миссию демократии, любили отдыхать в Ницце, предпочитали французские вина германским. И всегда улыбались, даже когда посылали танки на Донбасс.
Кристоф сплюнул сквозь желтые кривые зубы:
— Политикам, Рихтер, думать не обязательно: партия думает. Главное, в правильную вступить.
Рихтер глядел на анархиста и восхищался.
