Марк Рихтер оставил английское пальто в квартире; нашел в шкафу старую военную куртку отца. Одежду в России не выбрасывают; куртку летчика берегли — мать просто поменяла подкладку, пришила теплую подстежку из войлока и воротник из цигейки — получилось некрасиво, но практично. Отец носил куртку редко, должно быть, она напоминала о войне; зато Марк, когда ему было семнадцать лет, щеголял в ней перед однокурсницами; правда, тогда куртка летчика была широка ему в плечах. Сейчас пришлась впору.
— Знаешь, сколько лет куртке, Кристоф? — спросил Рихтер. — Я носил эту куртку лет сорок назад. А мой отец в этой куртке в бомбардировщике сидел.
— Что твой отец делал в бомбардировщике? — подозрительно спросил Кристоф.
— Как — что делал? Бомбил Берлин, разумеется.
Настроение у Кристофа испортилось; немцу не понравилось, что отец Марка Рихтера бомбил Берлин.
— А твой отец разве не воевал? — спросил Рихтер. — Френч у тебя военный. Думал, по наследству.
— В Берлине мода такая, — мрачно сказал Кристоф. — Одежду шьют на военный манер.
И в этом анархист был прав: берлинские модники уже лет двадцать предпочитают носить милитаристический покрой, преимущественно черных оттенков, так что самые левые радикальные борцы за экологию и вегетарианство смахивают на гестаповцев.
Обмундирование Кристофа отлично подходило для поездки на фронт: огромные сапоги и полувоенный френч. Лжемонашка рясу надевать не стала, спросила у Рихтера:
— Что-нибудь теплое найдешь?
— Возьми пальто, — сказал Марк Рихтер. — Мне не понадобится.
В мужском пальто Рита преобразилась: взгляд стал наглым, движения резкими. Взяла свою рясу, изрезала на полосы, сложила шерстяные обрезки в пакет.
— Зачем?
— На портянки мужикам. Своим отдам, украинцам. Ну, что, двинулись? Тут Москва, бегом надо.
На Павелецком искали перрон, прошли здание вокзала насквозь, Рита осмотрелась и сказала:
— Раньше тут девочки стояли. Теперь не стоят.
Барышень ее профессии действительно на вокзале не было. Нищих не было тоже: Москву вычистили от нищих. Люди на Павелецком вокзале совсем не походили на мешочников и беженцев — а ведь именно эти образы возникают в сознании, когда мы произносим слова «русский вокзал». По перрону прохаживались респектабельные граждане, ничем не отличавшиеся от европейцев. Москва давно стала процветающим городом, вокзалы и поезда не отличаются (или отличаются в лучшую сторону) от европейских. В течение тридцати лет Москва получала гигантские деньги от российских продаж нефти: все деньги везли в центр и, хотя столичные чиновники украли много, но почему-то украли не все — кое-что истратили и на дороги. Поезд был лучше, чем английский или немецкий, что Кристоф не преминул отметить, попутно обругав «тупыми мещанами» своих соплеменников-германцев.
— Разучились немцы работать, — зло сказал Кристоф и лязгнул кривыми зубами. — Теперь только гей-парады устраивают.
Кристоф ревниво оценил качество сидений, вентиляцию вагона, процедил нечто одобрительное по поводу интерьера. В германском анархисте проснулась национальная хозяйственность: Кристоф ощупал стены, проверил замки на окнах.
— А раньше русские у немцев покупали, раньше концерн «Сименс» русским вагоны поставлял, — сказал Кристоф Гроб. И добавил грубое слово. — Теперь славяне сами наловчились.
— Ты не переживай, — сказал Рихтер. — Большая война будет, все разрушат. И «Сименс» сгорит, и эти вагоны.
Следующий поезд, в который сели на станции Троекурово, был поменьше, не столь вальяжно декорирован, да и люди на станции Троекурово попроще. Редкий обитатель Троекурова отправляется вечером в Мичуринск в трезвом состоянии. Зачем бы человеку, ежели он совершенно трезв, ехать из Троекурова в Мичуринск? Но в целом впечатление у путешественников сложилось приятное.
— Научились работать, — сказал Кристоф.
Однако на перегоне «Мичуринск — Грязи» электричка попалась уже менее комфортабельная, да и лица попутчиков не отличались свежестью. Впрочем, дело к ночи, люди устали.
Лица в пригородах Манчестера или в Нижней Саксонии не сильно разнятся с физиономиями уроженцев Мичуринска, не стоит обольщаться. Человеческая особь равна себе, и границы государств селекции не способствуют. Но попадались в Тамбовской области, что и говорить, уникальные экземпляры человеческой породы. Город Мичуринск стоит на хмурой реке Северный Воронеж и заглублен в тамбовские леса, еловые и сумрачные; изоляторов и колоний по области — не пересчитать; есть и колония для несовершеннолетних. Пословица «тамбовский волк тебе товарищ» не поддавалась переводу.
— Почему волк — мне товарищ? — осведомился Кристоф. — Я лично не знаю тамбовского волка.
— Так говорят, чтобы человек понял, что других товарищей, кроме волка, у него не будет.
— А волк разве будет мне товарищем?
— Нет.
— Значит, это обман? Надо сказать: товарищей у тебя нет и не будет, и даже тамбовский волк тебе не будет товарищем.
— Но волк и не может стать товарищем, это и так понятно.
— Тогда зачем врать?
— Пойми: это вариант поговорки «homo homini lupus est».
