— В латинской поговорке все логично: утверждается, что человек относится к другому человеку как волк. А в русской поговорке высказано заведомо ложное суждение: сказано, что волк человеку может стать другом.
— Все-таки немцы — особенные существа, — сказал Рихтер. — У вас, ты уж не сердись, казарменная логика. Даже у Канта. Суть в том, что здесь много заключенных.
Кристоф тем не менее оскорбился, оскалился желтыми нечистыми зубами. Вышли на станции Мичуринск-Уральский. До следующего поезда час, но все лавки и кафе закрыты. Вокзальная улица упиралась в улицу Интернациональную, а перпендикулярно к Интернациональной улице шла улица Украинская. Попробовали найти ночное кафе.
— Смотри-ка, не переименовали, — сказал Марк Рихтер проститутке Рите. — В Киеве памятники Пушкину сносят, улицы называют в честь Бандеры и Шухевича, а здесь все как раньше.
— Русским все равно, как назвать, — сказала проститутка Рита. — Русские к именам безразличны.
Следующая за Украинской была Гоголевская улица, а сразу за ней — Коммунистическая.
Улицы города Мичуринска были темны, фонари горели не все. Марку Рихтеру стало неловко за родные края.
— Здесь, в тамбовских лесах, было восстание, — объяснил Рихтер спутникам. — Ровно сто лет назад в этих местах было Антоновское восстание. Мужики по лесам прятались, большевики их газом травили. Несчастная земля.
— И что, с тех пор город не починили? — спросил Кристоф. Немцу хотелось взять реванш и за бомбардировку Берлина, и за чистоту первой электрички. А в Мичуринске было над чем покуражиться. — Времени не нашлось? Хоть бы магазин открыли. Пива выпить хочу.
— Зачем чинить? — спросил Рихтер. — Отсюда до Белгорода рукой подать. А по Белгороду опять ваши бьют. Завтра ваши все здесь сломают.
— Какие наши?
— Германцы. Из танков «Леопард» прямой наводкой. Как в сорок первом.
Кристоф нахмурился. Рихтер добавил:
— Не надо ничего строить в России, — сказал Рихтер. — Все равно сломают.
— Хорошая страна, — сказал Кристоф. — Только крестьян газом травили. В лагеря сажали. На вокзале пива нет.
— Кто же на вокзале, ночью, в России, зимой, пиво ищет? Водку надо пить.
Марк Рихтер вспомнил себя двадцатилетнего, как он покупал водку у таксистов. И хмельное бесшабашное чувство России, которое возникает у всякого искреннего русского жителя, даже если он еврей — вошло в него опять.
— Ты пролетарий, водку должен любить.
— Иногда пью шнапс, — с достоинством сказал немец.
— А надо водку пить. Из горлышка, и на морозе.
Они стояли на углу Интернациональной и Украинской, и мимо них на тележке ехал безногий в солдатской гимнастерке. Инвалид отталкивался короткими деревянными костылями от наледи.
— Наверное, с Донбасса калека, — сказал Кристоф.
— Старый слишком. Афганистан или Чечня. Раньше инвалиды-афганцы водку продавали.
— Те, кто с войны в Афганистане пришел?
— Говорят, льготы были у ветеранов на торговлю водкой. А может, и врут. Ты инвалидов войны в столице видел? Калеку в Москву не пустят. Ни афганского, ни чеченского, ни донецкого.
— Думаешь, у него есть водка?
Они подошли к инвалиду и купили водку. За тридцать лет ничего не изменилось: безногий человек подмигнул, достал из-под гимнастерки бутылку.
— «Граф Бутурлин»! Это тебе не Москва! Тут особая водка. Этикетку видишь? Тысячу рублей давай.
— Цены, дед, дикие.
— Сам ты дед. Борода седая. Я тебя перемоложе буду. Не нравится моя цена, трезвый ходи. Ветерану пожалел копейку.
— Мина? — спросил внимательный к социальным бедам Кристоф. — Тебя в Чечне ранило?
Инвалид в гимнастерке принял немца за прибалта.
— Тебе что за дело, лях? — сказал безногий мужчина. — Бери бутылку и плати. А до ног моих не касайся.
Подумал и объяснил:
— В окопах, если сапог хороших нет, пару недель под дождем — и мин не надо. Гангрена. Сейчас на Донбассе траншейных ног уже не считают. Мужики рассказывают: развезло там все, дождь, хлябь, по колено в воде.
— И что? — спросил Кристоф.
— То, что ног ни у кого не будет. Ни у наших, ни у хохлов. Культями драться будут.
— Ты где воевал? — спросил Рихтер.
— В окопе воевал и в больничку поехал.
— Окоп-то где был?
— А это секрет государственный. Может, ты шпион из Англии. Мы как девки по вызову. Куда шмаровоз нас отвезет, там и работаем.
— Что такое «шмаровоз»? — спросил Кристоф.
— «Шмаровоз» на жаргоне обозначает профессию «сутенер», — объяснил Рихтер занудным профессорским тоном. — Шмаровоз — тот, кто развозит шмар. Шмара или мара — проститутка.
— Точно, — сказал инвалид. — Только шлюха без ног никому не нужна. Никуда больше не везут. Сам себя катаю. — Он показал на свою тележку.
— Шмара — шлюха? Вроде нашей монашки? — спросил бестактный Кристоф. — Ты шмара, да?
Полячка (ну или украинка) нисколько не обиделась, охотно отозвалась.
— Кто говорит «путана», кто «гейша». Макар нас «гейшами» звал. А то говорят «шмара».
— Шмаровоз и шмара, — пополнил свой словарь Кристоф. — Что, солдата так можно назвать?
Рихтер объяснил:
