Захрипел умирающий на другой койке, справа от Каштанова, анархист Кристоф. Он силился что-то сказать, соглашаясь с Каштановым или дополняя его, но сказать не мог. Сестра и анархисту дала губку с водой, не помогло.
— Кончается, горюнчик, — сказала другая медсестра, сварливая старуха по фамилии Прыщова. — Отбегался, революционер.
Опять заговорил Каштанов.
— Единственная революция, за которую стоит сражаться, — это революция милосердия. Иначе не остановить. Убийства не остановить. Никак. Никогда. Всегда найдутся более справедливые.
Ни майор Манохин, ни Кристоф Гроб на это уже никак отозваться не могли, поскольку, используя циничное выражение старухи Прыщовой, отбегались. Костлявое тело Кристофа вытянулось и вдруг стало еще длиннее. Лежа, он замер в положении «смирно», как солдат на плацу — руки вытянуты по швам, голова откинута так, словно он держал равнение на правофлангового, на Каштанова.
Снова вошел полковник, включил свой прожектор.
— Ясно сказал: возни с безнадежными не допускаю. Займитесь теми, кто может вернуться в строй. Трупы отнести в подвал. Там холоднее.
— Он еще жив.
— Мы тоже еще живы. Ненадолго. Скоро штурм.
Оврагов говорил, как и всегда, равнодушно. Надо было исполнять обязанности, пока была возможность их исполнять. Воевать он умел.
— Займитесь другими, — сказал Каштанов. — Мне очень хорошо.
За несколько часов до смерти Варфоламеев коротко поговорил с бойцами. Он еще не знал, что умрет сегодня, и специальной речи не подготовил. Несвойственная этому человеку усталость овладела Варфоламеевым и затрудняла речь, и без того всегда неторопливую.
Он взвешивал слова, но в результате размышлений сказал странную фразу.
— Ну-у-у. Как получится, — сказал он.
— Ты, Андреич, похвали бойцов, — посоветовал Василий. — Мужики заслужили.
Варфоламеев хвалить не стал.
За несколько дней отряд, отданный ему в распоряжение, сократился втрое. Несколько ополченцев были тяжело ранены, их сумели увезти. Убитых забрали только вчера. Сегодня шли в бой преступники из последнего набора по колониям — щербатые, небритые. Собирали зеков в центральной части России, в трудовых колониях общего режима, куда их сослали из разных концов страны: из Сибири, из Татарстана, из Москвы. Ничего общего в этих людях не было, кроме типичных судеб неудачливых бедняков. Но судьбы только сперва кажутся типичными, нет двух одинаковых судеб. Только смерть общая. А что людей объединяло славянство, так это условность: навстречу им выставили таких же славян. Прежде даже именовали братьями-славянами.
— Похвалил бы ты бойцов, Андреич.
— Ну-у-у, рано хвалить. Сначала дойти надо.
— Куда идти-то? — рассудительный Василий поинтересовался. — Уже дошли. Дальше некуда.
— И дальше пойдем. Вот туда. — И Варфоламеев показал куда.
— В те раменки пойдем? — спросил Василий, разглядывая подлесок на горизонте, на который указывал его начальник. — Мы в раменках пропадем, здесь надежней. И пока туда дойдешь по полю, убьют.
Раменками в России называют не опушку леса, а первый перелесок, жидкую поросль. Окраины Бахмута в редких перелесках; выгорело не все. Перелесков много, а густых лесов нет.
В раменках на горизонте что-то происходило. Горизонт шевельнулся, подлесок качнулся. Еще ничего не видно, но уже тревожно.
— Танк, небось. Сейчас на нас глядит. И прямой наводкой из кустов. Аккурат сметет все.
Они стояли перед ангаром, который несколько дней назад отстояли. Правда, первые атаки были недолгими: ангар нападавшие не разрушили, даже рябина у дверей уцелела. Это только пристреливались. Сейчас будет серьезней.
Варфоламеев сорвал пригоршню рябиновых ягод: забрал в горсть кисть рябины и рванул кисть с дерева. Брал в рот по несколько ягод, жевал подмерзшую рябину; с детства любил.
— Туда батальон «Харон» пришел, — сообщил Варфоламеев. — Строятся к атаке. Танка у них нет, скорее машины «Бредли». Поддержка пехоты. Гаубица, возможно.
— Вот из пушки сейчас прилетит, — сказал Василий. — Закопают нас тут.
— Пока не должны, — сказал Варфоламеев.
— Почему думаешь?
— Обмен пленными сперва. Мы им немца. Они нам Прокрустова. Помнишь депутата?
— С которым ты севрюгу кушаешь после оперы? Помню такого, — сказал Василий. — Так он к украм, родимый, попал? Небось, севрюги ему там не дадут.
— Ну. Попал.
— А может, и дадут севрюгу, — философски заметил Василий. — Ежели он им государственные секреты раскроет. Ты откуда все это знаешь, Андрей Андреич?
Совместная жизнь в бетонном ангаре на краю гибели давала Василию право на некоторую фамильярность с начальством. Он прежде так не говорил с Варфоламеевым. И усталый Варфоламеев принял этот новый тон своего шофера. Объяснил, откуда знает.
— На заре позвонили. Депутат пропал. Потом нашли. Противник дал знать, что они готовы к обмену. У них Прокрустов. У нас немец. — Варфоламеев все это выговорил через силу, заставляя себя расставлять слова. Усталость с самого раннего утра — такого с ним прежде не было.
— Шило на мыло сменяем, — сказал Василий. — Ты серый какой-то, Андреич. Сердечко барахлит?
