— Это некоторым. От них все зло. А хорошим добрым людям ничего больше и не надо. И помню я, Андреич, как мама моя идет по косогору впереди меня. Несет бидон с молоком. А я за ней поднимаюсь. Только ее ноги вижу и руку с бидоном. И трава кругом. Иду маленький, смотрю на эти ноги, и такое мне счастье. Перестройки не надо. И войны не надо.
— А свободы? — спросил Варфоламеев, криво улыбнувшись. Они уже почти подошли к украинским солдатам.
— Вот уж чего мне отродясь не надо было, — сказал Василий. — Пришли мы с тобой, Андрей Андреич. До пункта нашего упокоения.
— Ты себя не хорони, Василий. Уйдешь домой. Обещаю.
— А кто меня дома ждет? Никто и не ждет. Плакать некому. Обидно просто, Андреич! Обидно мне! За людей обидно! Вот что этим политикам под хвост попало? Ну чего не хватало? Генерала, допустим, взять. Все у человека есть! Бабу хочет? Пожалуйста! Бабу — любую! Денег куры не клюют. Дворцы понастроили. Жрут специальный хавчик. Человек приставлен — пробует, чтоб отравы не было. Врачи у них с Тибета. И вдруг вожжа под хвост попала! Чего не хватало? Крови напиться?
Варфоламеев даже остановился, чтобы ответить. Никогда прежде он не разговаривал с шофером, а так долго вообще никогда ни с кем не говорил.
— Ну-у-у. Оно конечно. Вожжа под хвост попала. Допускаю. Такое со всеми бывает. Только если ты генерал или президент и за людей отвечаешь, то обязан себе под хвост заглядывать: попала туда вожжа или нет? А так все верно. Вожжа. Но вот ты представь: заглянул он себе под хвост, вожжу он там увидел — а вытащить ее не может. Ну-у-у, что все к Путину привязались? Он что — пророк Моисей? Иисус Навин? Это другой такой еврей был, очень умный. А что Путин? Не он — так другой, не другой — так третий, не третий — так пятый, шестой, седьмой. Обычный он. Таких бабы еще нарожают. Ты значение королей не преувеличивай. Пойми, Вася, что Иван Грозный, Петр, Сталин и Путин — они такие же, как ты да я. Почему вылезли вперед? Просто через них сказалась общая потребность организма. Коллективной воле все равно, через кого себя проявить. Ей надо наружу вылезти. Чирий у тебя на заднице вылезает — значит, что-то в организме его заставляет. Ты и сам не знаешь, что у тебя в животе творится. А на заднице чирий вылез. Именно в этом месте, не в другом. Почему чирий вылез? Почему Путину вожжа под хвост попала? Ты воевать не хотел, я воевать не хотел, даже они воевать не хотели. Просто скакали на площади. — Варфоламеев показал на людей, которые ждали их на небольшом пригорке. — Просто пора такая пришла. Земля движется, Вася, происходит землетрясение, извергается вулкан, и это не от тебя зависит. И не от Путина. Он толчок землетрясения почувствовал, но не он ядро земли устроил. Пятьдесят лет мир воровал, украли очень много, скопились газы в ядре общества. Взрыв.
— Скажи, Андреич, организм — он общий? Ну, для планеты, так сказать? В целом?
— Ну да.
— Объясни, почему в общем организме идут процессы, а отвечать за них должен русский Василий?
— Ну-у. Это ты много знать хочешь, Вася. Очень даже. А потом, не ты ведь один отвечаешь. Вот и Микола украинский ответит. И я, грешный, отвечу. Всем ответить придется.
— А за что мне отвечать? Я долгов не имею.
— Это только кажется, что ты долгов не имеешь. Дышишь — значит, уже в долг берешь.
Они подошли к украинским военным.
— Но ведь можно было лучше все устроить? — Василий спросил.
— Наверняка, — сказал Варфоламеев.
Бойцы батальона «Харон» — их было легко опознать по примечательным нашивкам: лодка с гребцом, наподобие венецианского гондольера, только у гребца голова в виде черепа — выстроились на низком пригорке. Впереди — командир батальона Луций Жмур, строгий мужчина, стянутый вдоль и поперек ремнями портупей; подле него двое пленных, приготовленных к обмену.
Склонив голову, пристыженный тем, что за него другим приходится рисковать жизнью, стоял депутат Прокрустов. Он выехал, как и обещал, на Донбасс, его автомобиль сбился с пути, попал в засаду. Все произошло стремительно и предельно глупо. Прокрустова почти не били, а узнав, что он — депутат парламента, отнеслись к Прокрустову с презрением и вопросов ему вообще не задавали. Депутаты российской Думы, как заметил идеолог брюссельской дипломатии Астольф Рамбуйе, — это просто говорящие куклы, марионетки. Они ничего не знают и никаких секретов выдать не могут. Они годятся только на то, чтобы их обменять. Можно и пристрелить дурака, конечно, но зачем?
Прокрустов молчал, сжимал зубы в бессильном гневе, его скулы каменели. Разительный контраст с другим пленным, который суетился и едва ли не пританцовывал.
