Принят был «новый порядок», в котором места среднему классу (читай: третьему сословию) уже не было. Социальные равные распределения богатств общества отменили. Отныне всякий гражданин был лишь инструментом, необходимым для получения средств на нужды элиты, создавшей тотальный контроль равенства; по тому или другому ведомству граждан брали на учет и неумолимо выдаивали досуха. Нет, то был не средневековый феодализм — новый цифровой феодализм был гораздо лучше организован. Новый ослепительно-ясный порядок утвердили общей оцифровкой населения, налоговыми правилами, от которых нельзя увильнуть; объяснили, что это и есть демократия — ведь люди отдавали жизнь элите, поскольку элита воплощала демократию. И когда люди попали в тотальную зависимость от «демократического оброка» и от дани государству, тогда их подчиненное положение утвердили отказом от дешевой российской энергии, — это был точный шаг.
Отныне налог на жизнь повысился десятикратно. Всякий гражданин ощутил на себе, что значит выживать, когда энергия Запада распределяется среди элиты. А прочее — следствие: отсечение ненужной России от западного мира, закрытие Берлина как ненужных уже «ворот на Восток». И, разумеется, политическая мысль — та мысль, которая использовала слова «мировое право», — устарела в считаные минуты. Партии перестали воплощать концепции, «лево» и «право» перепутались, «зеленые» уже голосовали за войну, а экологию не защищали. Горели донецкие степи, взрывались палестинские дома, а партийцы (неважно, какой партии) кричали, не вкладывая в крик никакого содержания. Не было больше «социал-демократов», ничего не значили «христианские демократы», проекта Аденауэра — де Голля более не существовало. Средний класс — гордость Запада — выжали как лимон.
Немецкому анархисту все это было ясно, но как объяснить человеку с оружием, куда надо стрелять? Как сказать гражданину — обиженной берлинке, считающей растущие расходы на еду, донецкому ополченцу, стрелявшему в украинцев, — как сказать людям, убивающим чужих детей, что они стреляют сами в себя?
Кристоф Гроб собрал все свои силы, чтобы говорить твердо и убедительно.
— Послушайте! — сказал анархист вооруженным людям. — Вы убиваете себе подобных. Но вас всех используют. Вы сейчас вооружены. Вас много. Вы должны уничтожить систему контроля, потому что система тотального контроля производит войны как субститут труда.
— Надоел, — сказал боец с перевязанной головой.
— Некогда брехню слушать, — сказал боец, который головы не перевязал. — Работаем, братья. — И боец утвердительно кивнул своим однополчанам: мол, перекур окончен. Война.
Кристоф был взбешен, он каркал, желая проникнуть карканьем в сознание неумных солдат.
— Чего вы добьетесь, стреляя в тех, кто уже убит своим собственным правительством? — каркал Гроб. — Они такие же марионетки! Спасаете свою жизнь? Защищаете детей? Но ваше спасение не в том, чтобы стрелять в мертвецов. Их уже убили! До вас! Вся Европа парализована. Вы не туда смотрите, не там видите врага!
И анархист размахивал жилистой рукой — только черного флага анархии ему в руке не хватало.
— Вы — братья! Вы — сила! Вы можете изменить весь мир! Создайте мировую коммуну! На вас надежда!
— Пошел вон, балабол, — сказал боец.
— Идите маршем на Москву! Меняйте правительство! Смените олигархию Москвы на самоуправление. Потом сметите олигархический режим Украины! Потом штурмуйте Бундестаг! Почта, телеграф, интернет! Ломайте банки! Жгите компании акционеров! Спалите трасты! Разрушьте интернет! — это уже походило на нервный припадок. Кристоф трясся от возбуждения.
— Прибить дурака пора, — сказал ополченец, тот самый, которого завтра должны были убить.
— Поймите, — кричал Кристоф, — вы обязаны идти в бой ради себя самих, а не ради начальства! Националисты пролы убивают друг друга во имя интернационала богачей!
Он еще что-то кричал, но ополченцы расходились, не слушая болтуна.
Солдатам надо было приготовиться умирать.
Все ушли, только полковник Оврагов остался стоять напротив болтуна, сверля Кристофа взглядом одинокого глаза-прожектора.
Оврагов знал, что крикуна придется убить. Никаких эмоций одноглазый полковник не испытывал. Шла война, на войне всякий должен делать свою работу, война — это ежедневный труд.
— Знаете, я рад, что никого не убил.
Умирающий говорил тихо, губы его были сухи, и слова тоже были сухими. Тем, кто слушал, казалось, что так шуршат осенние сухие листья.
Каштанов сказал:
— Оказывается, убить легче, чем не убить. Не знал. Хотя думал об этом, о факте насилия над человеком в бою, — кого умирающий имел в виду, он не пояснил. — Думал, за справедливость легко убивать. — Он подумал. Листья зашуршали опять. — Мне подвига хотелось. Сверхчеловеческого. — Он опять долго думал, а медсестра ждала его слов. — Слишком много читал Ницше, запутался. Настоящее мужество в том, чтобы не убить.
