Роман Кириллович переводил взгляд с одного на другого, но никто больше с ним не заговаривал. Роман Кириллович тронул рукав Василия в надежде, что шофер откликнется; но даже словоохотливый Василий не отозвался. Тогда Роман Кириллович, насупившись, сосредоточившись на том, что предстояло, повернулся спиной к собранию и двинулся от ангара в ту сторону, откуда шел рев танков. Он прошел мимо женщины с вязанием, сидящей на поваленных бетонных блоках, прошел мимо покореженной машины, с которой сняли колеса, пошел в ту сторону, какую указал ему Варфоламеев. Город был уничтожен, и те дома, что уцелели, не выстраивались в улицы. Роман Кириллович брел от дома к дому, вдыхая холодный воздух, сладкий от гари.
Макар тем временем связал фон Арниму руки за спиной.
— Чтобы не бежал, когда через поле пойдем.
Варфоламеев сказал:
— Развяжи. Некуда бежать. Мы с немцем вдвоем туда пойдем. Ждать меня не стоит. А Прокрустов сам дорогу найдет.
— Ты что, Андреич? — Василий насторожился.
— Уходите в восточную часть города. Туда придут регулярные части.
— А ты, Андреич?
— Ну-у. Мне Прокрустова надо выручать. Депутат все-таки. В оперу вместе ходили. Севрюгу ели.
— Один пойдешь? Нет, Андреич, я с тобой. Как я тебя оставлю?
— Можешь погибнуть.
— Вместе катались по Москве, и здесь вместе пойдем.
— Глупости.
Тем временем Роман Кириллович, пройдя изрядную часть пути по руинам, вдруг круто развернулся и двинулся обратно. Он шел обратно к ангару той же безумно-сосредоточенной, упорной, беспощадной к своему старому телу походкой. Роман Кириллович, влача свое больное тело по рытвинам, снова миновал покореженную машину, прошел мимо сидевшей на бетонных балках женщины и приблизился к Варфоламееву.
— Вы не сказали мне, — объявил старик профессор, обращаясь к чиновнику с претензией, — вы мне не сказали, о чем мне надо говорить с братом! Послали к брату, но не сказали, о чем с ним беседовать! Вы желаете со мной что-то ему передать? О чем говорить прикажете?
— Ну-у-у. Откуда я могу знать, о чем вы станете говорить с братом?
— Мне не о чем говорить с этим братом! Он мне больше не брат! Мы чужие друг другу люди!
— Да что ж такое сегодня, — с досадой сказал Варфоламеев. — Все от родства отказываются. К Макару сестра приехала, а он говорит, что нет у него сестер. Мне надо идти с братьями-украинцами разговаривать. А они меня за брата не считают. Вы, Роман Кириллович, тоже от брата отказываетесь.
— Он мне не брат!
— Ну-у. Все люди братья. А родные братья — тем более. Так что, будьте любезны, ступайте. Это ваш долг. А ты, Макар, сделай милость, иди к сестре. А я уж схожу к братьям-славянам.
— Долг?
— Именно. Долг братства. У всех нас имеются долги. Надо отдавать.
И, с тоской посмотрев на редкие деревца на горизонте, Варфоламеев двинулся навстречу украинскому батальону «Харон», построенному для атаки.
Роман Кириллович, сосредоточенно обдумывая услышанное касательно долга, хмурясь, не соглашаясь, опять повернулся и упорным безумным шагом пошел по развалинам Бахмута.
Макар, пожав плечами, отправился к женщине, ждавшей его. Рита Мойра ждала его, комкая в руках платок. «Все же, бабы — все дуры, — думал Макар, — с вязаньем она расстаться не может. Кругом все горит, а тетка носки вяжет. А может, и правда сестра. Всякое бывает».
Варфоламеев и гегельянец фон Арним шли к перелеску, за ними увязался Василий. Фон Арним шел первый, радуясь развязанным рукам, легко отмахивая левой рукой ритм ходьбы. Все сложилось так, как и должно было сложиться: он возвращается к цивилизации. Дорога шла немного вверх, не слишком круто, однако с видимым наклоном, так что быстро идти не получалось.
Оно и к лучшему, думал Варфоламеев, спешить мне некуда. Василий догнал своего хозяина, и они пошли рядом.
— Когда подойдем, — сказал Василий, — ты им сразу фрица давай, депутата бери — и бегом.
— Как получится.
— Что, Андреич, не сладко помирать? Согласись? Как других на смерть агитировать, так оно ничего. А самому, я чай, несладко.
— Несладко, — согласился Варфоламеев.
— Вот скажи, стоило оно того? Ну вот, все эти тридцать лет. Хапали же в три горла. Что сам сожрать не можешь — дружкам, подельникам. Всю страну разворовали. Ведь семья народов же была.
— Значит, не было.
— Была, — убежденно сказал Василий. — В том-то и дело, что была. А что ссорились, так это же такое дело, братское. Поссорились, потом помирились. Жадность все сгубила, Андреич.
И шли некоторое время молча. Вот они, раменки, уже близко.
Василий сказал:
— Знаешь, Андреич, что я понял? Скажу напоследок. А то ведь пристрелят, так и не поговорим.
— Скажи.
— А понял я, что все вранье. Врут нам все и везде. И ты врешь, и остальные. И наука ваша вранье, и политика вранье, и попы тоже врут. Все врут.
— Ишь ты. Мудро.
— А правда знаешь где? Скажу. Только в простом доме в деревне. Как я мальчонкой жил. Бати у меня отродясь не было. Мать да бабка. Деда на войне убили. И так нам тихо жилось втроем. Уютно. Бедные мы были. Но всего хватало. Картошка была. А больше человеку и не надо ничего.
— Ну-у-у. Иногда надо больше.
