Другим пленным был литературовед Олег Кекоев, который оказался здесь по вопиющей случайности. Анабасис Олега Кекоева нелеп, как многие эмигрантские судьбы. От убежища к убежищу, от бивака к биваку и — как итог — в подвал контрразведки. Из тоталитарной России, объявившей войну суверенному украинскому государству и осужденной демократией всего мира, Кекоев выехал в Ташкент. Больше податься было некуда, так как европейских виз не имелось, пришлось ехать в Среднюю Азию. То был путь многих беженцев во время Второй мировой: из осадной Москвы интеллигенты ехали в Ташкент, «город хлебный». Но то были времена советской власти и «братских» республик, а сегодняшний Ташкент русских не особенно любил и комментариями к поэзии Мандельштама не интересовался. Из Ташкента литературоведа Кекоева понесло в Тбилиси, там он предложил серию лекций о Зинаиде Гиппиус; люди в Тифлисском университете терпеливо выслушали объяснения Кекоева: кто такая Зинаида Гиппиус и почему грузинским студентам про нее надо знать. Кекоеву отказали, причем на разумных основаниях: если Кекоев так ненавидит Россию, как декларирует, для чего читать лекции о проклятой русской культуре? «Так ведь Зинаида Гиппиус тоже прокляла Россию! — восклицал Кекоев. — Прокляла еще сто лет назад! А я сейчас добавлю проклятий!» Однако этот аргумент не убедил грузинскую профессуру. Кекоев впал в отчаяние. Впрочем, в изобильных шашлычных Тифлиса, на пирах, куда щедрые профессора звали Кекоева, он встретил русских эмигрантов, которые рассказали, что самое вольготное житье — в сегодняшнем Киеве. Туда и надо ехать.
— Так ведь война! Как же?
Впечатлительному Кекоеву объяснили: в Киеве особый драйв — вокруг смерть, а ты пируешь, это «пир во время чумы», выражаясь словами одного империалиста. Рестораны полны, лихорадочное веселье! В десять вечера комендантский час, поэтому выпивать начинают с четырех, чтобы к десяти вечера успеть напиться. Туда, туда! Там опасно и прекрасно! Падкий до подвигов, Кекоев ринулся в Киев, и Киев не обманул ожиданий. Однако в один из дымных коктейльных вечеров, когда сигары дымятся, проклятья в адрес агрессора множатся и кровь бурлит, Кекоев был опознан как агент Москвы и разоблачен бдительным Григорием Грищенко. К сожалению, к показаниям Грищенко добавилось и свидетельство Клары Куркулис: «Нездоровый интерес к русской литературе объясняется генетическим имперством Кекоева». То было недоразумение, абсурд! Однако Кекоеву заломили руки, передали его в управление безопасности, в дальнейшем он был допрошен, бит. За очевидной никчемностью Кекоева вместе с депутатом Проскуриным определили в обменный фонд. Теперь он стоял подле депутата, путинского сторожевого пса, душа Кекоева возмущалась несправедливостью, а колени дрожали. Он полагал, что его расстреляют — по ошибке, но от того не менее смертельно.
— Что, чечен, страшно? — спрашивал Луций Жмур. Он видел в Кекоеве (человеке очевидно восточной, азиатской наружности) представителя Чечни. Много чеченцев воевало на стороне России, чеченцев ненавидели.
Кекоев, которого передавали из ведомства в ведомство, из подвала в подвал, был лишен собственной верхней одежды, облачен в нечто наподобие халата, что еще более подчеркивало азиатскую внешность. Короткая майка (халат не застегивался) оставляла открытым живот, дряблый белый живот, покрытый черными кудельками волос. Луциан Жмур с презрением смотрел на этот живот, изобличавший слабость и жалкость его владельца.
— Что, чечен, женщин насиловать и детей убивать умеешь? А против мужчины — слаб?
— Произошла ошибка, — в который раз сказал Кекоев, — я против русских! Я вам победы желаю!
— Тварь черножопая! — эта грубость стала уже привычной в отношении чеченцев.
— Я не чеченец, я татарин! Кекоев моя фамилия! Я объяснял вашему руководству…
— Нет у меня руководства! Все ты врешь. Если бы ты был татарин, тебя и звали бы по-татарски. Хабибулин или Губайдулин. Кекоев — чеченское имя.
Луциан Жмур брезгливо разглядывал пухлый живот пленного.
— Вот в живот тебе сейчас шмальну, чеченская гнида. За наших детей украинских.
— Произошла чудовищная ошибка! Я ехал к вам сражаться в рядах украинской освободительной армии! Стремился бороться!
— И как же ты бороться собираешься, жирная скотина?
— Словом! Словом и делом! Буду сокрушать русскую рабскую культуру! — Кекоев подумал, что настал переломный момент разговора, он сейчас расскажет все и человек с пистолетом его услышит. — Мы создали сопротивление горизонтального фронта! Мы — это мыслящая интеллигенция России, которая осознала свою вину! Мы солидарны с Карлом Ясперсом! Каждый немец должен заплатить контрибуцию!
— При чем тут немцы? Немцы нам помогают!
— Я хотел сказать: русские! Про немцев это Ясперс пишет… А мы отвергаем культуру России и ненавидим русский рабский народ! Мы хотим быть с вами, потому что вы глобальная элита.
Луциан Жмур брезгливо слушал.
