Никто не ответил Жанне. Не до культурных мероприятий. Резня в Буче, изнасилованные собаки, унитазы украли — какие тут меценаты?
Поезд двигался вяло, чуть тронулся, и опять остановка, часы тянулись — чтобы проехать десять километров, требовался день; остановили состав сразу перед Москвой, в Вязьме.
Опять военные; лязгают двери, хрипят голоса.
В вагон вошел одноглазый человек в полковничьих погонах. Глаза не было вовсе, никакого, даже стеклянного глаза не было, даже черной повязки через глаз не было. Пустую правую глазницу человек не старался скрыть: на лице его была яма. Показал удостоверение. Полковник танковых войск Оврагов.
— Что ж вы без танка, полковник? — спросила Жанна Рамбуйе, изучая яму в лице военного. Полковник был широкоплеч и прям, свое уродство не прятал. Жанна продолжала размышлять о собаках, и образ одноглазого полковника волновал ее.
— Потерпите, — ответил ей полковник Оврагов. — Не все сразу.
— Значит, будут танки?
— Если очень попросят.
— Мы чем можем помочь? — спросил корректный англичанин.
— Информацией, — сказал одноглазый полковник. — Документы посмотрю.
Его ординарец, невзрачный субъект, собрал у гостей города документы; сличал лица с фотографиями; дошел до паспорта Марка Рихтера, всмотрелся, вчитался в имя и крикнул горестно:
— Так вот ты какой, сволочь!
— Что с вами? — спросил Рихтер.
Полковник Оврагов удержал подчиненного взглядом. Такой силой обладал взгляд одинокого глаза, что Паша Пешков стих и привычно съежился. Попав в армию, Паша не изменился: минуты неистовства чередовались с часами тихой трусости.
— Жену он у меня увел, — голос Паши Пешкова дрогнул. — Разрешите доложить, отбил у меня жену иностранец.
Глаз полковника Оврагова задержался на профессоре Рихтере, потом опять поглядел на Пашу Пешкова.
— Врешь, — сказал полковник. — Нет у тебя жены. — Затем отдал Рихтеру честь.
— Вы ученый, господин Рихтер?
— Теперь я никто, — честно ответил Марк Рихтер, — совсем никто.
— Добро пожаловать в столицу нашей Родины. Через час будете на Белорусском.
— А на фронте как обстоят дела? — спросила Жанна Рамбуйе, завороженно изучая полковника. Оврагов был пугающе красив, как может быть красив пожар.
Гвидо Пировалли, склонный к романтическому восприятию действительности, сравнивал облик полковника с ликом войны.
— Вы просто нордический бог Один, — сказал профессор Пировалли.
— Не преувеличивайте, — сказал полковник.
Соня Куркулис подумала о циклопе Полифеме.
— Вы — персонаж греческой мифологии, — сказала Соня Куркулис, обращаясь к военному. — Такие, как вы, стояли на пути Одиссея.
Лицо полковника Оврагова украсило бы любой плакат тридцатых годов прошлого века: каменные скулы, прямой нос, подбородок — скалой. Только одного глаза нет.
— Почему вы не на фронте? — любопытствовала Жанна. Одноглазый мужчина тревожил воображение.
— Опытных людей там хватает.
— Но таких, как вы, наверное, нигде нет. Вы очень жестокий? — Голос Жанны вибрировал на низких нотах. — А у нас были приключения, полковник. Нас чуть не изнасиловали. Как тех собак.
— Каких собак?
— Доверчивых, неопытных болонок. Но послушайте… — Жанна описала сцену с цыганами, рассказала про лимонно-рейтузного комиссара и про забытого ребенка.
— Мне, полковник, цыган жалко.
— Обычное дело, — сказал одноглазый. — Погонят на фронт, дыры в обороне заткнут. За ребенка спасибо. Девочку заберут в детский дом. Распоряжусь.
— Какой вы спокойный. Такие, как вы, собак не насилуют?
— Времени нет, — успокоил даму Оврагов. — Отдыхайте, уважаемые гости.
— Мы как раз собираемся отдохнуть. Устраиваем праздник вечером. Не желаете присоединиться, полковник? На мое общество время найдется? Буду ждать.
Поезд «Париж — Москва» прибыл по месту назначения, на Белорусский вокзал — в то самое время, когда мыслящие люди столицы ринулись прочь из города.
Первыми уехали самые сметливые, обладавшие связями за границей. Следом спешили те, кто жаждал походить на сметливых, и в этом желании явил расторопность. А за ними ломанулись простофили: аэропорты вспухли от граждан, покидающих отечество. Вокзалы, напротив того, опустели: поезда в Европу отменили. Впрочем, и полеты на Запад отменили быстро. Оставались считаные дни летной погоды — граждане покупали билеты на рейсы в Израиль, Берлин, Ригу или Нью-Йорк, не вдумываясь, где будет лучше: главное, чтобы приняли.
Европейская делегация растерялась, и это еще мягко сказано. Как же это? Приехали в гости — а дом пуст? Куда они все? Ведь стремились приехать именно в общество избранных интеллектуалов!
