— Скажем себе правду, Амалия. Мы сами — убийцы. Да! Мы сами совершили эти преступления. Резня в Буче — это моя вина. Прошу вас, дорогой Бруно, возьмите сами… Эти с утиным паштетом, а вот здесь с икрой… Сегодня стало известно, что русские солдаты насиловали беременных женщин… Представьте, русских заставляют перед атакой принимать возбуждающие капли… Солдаты пьют виагру, чтобы насиловать детей!
— А ведь мы живем среди этих нелюдей.
— Амалия, будем честны: мы одни из них. Мы ходим по кругу истории, инфернальность — и спуск в Коцит!
Инесса Терминзабухова в юности была женой режиссера Терминзабухова, и ее словарный запас вызывал зависть. Коцит, ледяное озеро в самой потаенной глубине ада, было известно не всем собравшимся.
— Как точно, — сказала Амалия Хорькова. — Это слово я хотела произнести буквально секунду назад.
— Мы опозорены навсегда, не правда ли?
— Это невыносимое чувство презрения к себе самой! Ах, боже мой, мы все тебя ждем, Ник. Где ты пропадал?
Крупный экземпляр человеческой породы Ник Хорьков, столичный ресторатор, вплыл в зал, точно большая рыба, продвигаясь среди золотых рыбок помельче. Плавниками он мягко раздвигал толпу, продвигаясь к жене.
— Тяжелый день, дорогая, люди подавлены. Рестораны полны, не скрою, но веселья нет. Я травмирован. — Ник рассеянно принял из рук хозяина бокал. — Откровенно говоря, испытываю отвращение, глядя в зеркало.
— Когда я вижу свое отражение, мне хочется кричать, — сообщила его супруга.
— Я никогда не стану чистой, — сказала хозяйка вечера.
— И мне так кажется, дорогая. Мы стали грязными навсегда.
— А вы знаете, что ракета влетела в жилой дом в Мариуполе и убила семью?
— Я раскаиваюсь!
— Ах, если бы нашим покаянием вернуть их к жизни!
— Бессильная ненависть — вот то, что я испытываю, Инесса! Ненависть к себе и к народу, который я считала своим.
— Погибли старики родители, муж с женой и младенцы.
— Младенцы! Они-то в чем виноваты? Серж, ну разве я должна все время напоминать…
— Дорогая, просто закончилась бутылка. Открываю новую.
— Я раскаиваюсь в том, что говорю по-русски!
— И я раскаиваюсь!
— Но что же делать с русской культурой? Ах, мы больше не имеем права употреблять это слово.
— Привел с собой Олега Кекоева, — сообщил ресторатор. — Известнейший комментатор Мандельштама. Да идите же сюда, Олег, не стесняйтесь. Беда сближает всех. Поверьте, Олег, тут все знают и любят Осипа Эмильевича.
Кекоев растерялся среди дорогих пиджаков и шипящих бокалов. Небогатый человек не знал, как вести себя среди богатых людей.
— Беда с русской культурой, — сказал Кекоев на всякий случай. — Беда.
Сказать, что с русской культурой «беда» — это всегда уместно.
— Не беда! Катастрофа!
— Да, это наша вина… О, я задыхаюсь, мне душно!
— Скорее, скорее дайте Амалии воды! Серж, что ты делаешь?! Сейчас не надо шампанского, неси эвиан! Вам с газом или без газа?
— Спасибо… Без газа… Я принадлежу к народу-убийце!
Сюда, в эту анфиладу комнат, украшенных произведениями современного искусства, стекались гости — из тех, кто еще не уехал из милитаристского государства. То были самые известные, самые яркие. Как поредели их ряды! Но от того лишь ярче сияли те, кто остался в оккупированном городе — ибо что как не оккупация бесчеловечной властью происходило нынче с Москвой. Вот адвокат Басистов, расспросите его, адвокат вам расскажет, что происходящее несовместимо ни с каким законом! Вот Ник Хорьков, владелец лучших ресторанов, он объяснит, что свободное общение людей ушло в прошлое; вот Арсений Казило, куратор современного искусства, он знает о проблемах ущемленного творчества: еще вчера дерзким жестом акциониста стало публичное действо на Красной площади — авангардист Павловский прибил свою мошонку к брусчатке, прямо под носом у кремлевских сатрапов. А кого сегодня удивишь наскоро прибитой к мостовой мошонкой? Плевать сатрапам на твою мошонку! Сегодня пленных солдат кастрировали, отрезали им конечности и вырывали языки. Какой уж тут любительский акционизм, когда за дело берутся профессионалы. Деяние Павловского осталось в прошлом, отступив перед армейской практикой, и куратор Казило негодовал на упавший рынок. Пройдите немного дальше: вот движется по зале Юлия Пиганова, она возглавляла фракцию партии «За правое дело», но партию объявили распущенной; а вот Вилен Фокин, многие знают, что его романы не печатают; неужели вы до сих пор незнакомы с Виленом? Ресторатор подвел комментатора Мандельштама к новеллисту, и Кекоев выложил свои козырные карты: «усатый горец», звонок Пастернаку, Воронеж, Владивосток, братская могила… И беседа завязалась.
