Все завидовали Фокину, у него в кармане лежал французский паспорт, и где-то в тихих рукавах 16-го аррондисмана счастливца ждала небольшая, но отменно обставленная квартира; двухкомнатная гарсоньерка для пресыщенного интеллектуала — о чем может мечтать гонимый судьбой москвич. Фокин настолько был влюблен в свою парижскую квартиру, что постоянно носил с собой альбом, составленный из фотографий интерьера. Переплетенный в красный сафьян, альбом извлекался из кармана в минуты задушевных бесед.
Те счастливцы, коим Вилен Фокин демонстрировал фотографии своей квартиры (фотосессия выполнена тем же великим фотографом, что запечатлел президента Зеленского с супругой на фоне руин Мариуполя), втолковывали прочим, что изящество обстановки фокинской обители ошеломляет. Это ведь надо уметь от рождения, такому вкусу не обучишь, примитивный мужик и не поймет, где следует ставить пуфик, а где небрежно уронить раскрытую книгу. Здесь будет скомканный ковер, тут выцветшая фотография чужого дедушки, там рассыпанный набор раковин, собранных не тобой; за окном — шумящий бульвар. Тонко, изысканно, и налоги заплачены.
О Париж! Сын советского посла в Париже, Вилен (назвали в честь Владимира Ленина, так называли детей партийцы), то есть нынешний правозащитник Вилен Фокин — вынес из номенклатурного прошлого преданность 16-му аррондисману, пристрастие к трюфелям, ненависть к России и французское гражданство. Вилен Фокин раз в год наезжал в Москву, дарил былых сограждан протуберанцами свободного духа.
Он один из нас, но — гражданин мира! Вилену Фокину завидовали и не скрывали зависти: чуть возникнет потребность у совести нации, и она улетит отсюда прочь, туда, где за окнами ничего бессмысленно не золотится и воинственно не высится. Совесть нации будет парить в горних пространствах, а мы здесь, в утлой долине, останемся вдыхать миазмы тоталитаризма.
— Вы в Париже живете? — спросил Олег Кекоев у новеллиста.
— Да, в шестнадцатом аррондисмане, на севере района, прямо около леса. — «Буа де Булонь» решил не добавлять, чтобы не расстраивать беднягу.
— А, это хорошо, гулять можно. Я тоже живу около Тимирязевского парка. Приходите в гости, буду рад.
Вилен Фокин поглядел на безумца, рот открыл для отповеди, но ничего не сказал.
— Там у нас утки в пруду, — пояснил Олег Кекоев, — даже на зиму не улетают, представляете? Придете?
Вилен Фокин решил не реагировать на бестактность, но вместо этого сказал так:
— Как государственного объединения России уже нет. Это просто подморозка трупа. Ну да, идет спор между реанимацией и моргом!
Над столом с закусками прошелестел аплодисмент.
— Я сам чувствую себя разлагающимся трупом.
— Браво, Вилен! — восторженно воскликнула Инесса Терминзабухова, подавшись всем своим телом, точно балетная танцовщица, точно раненая птица — к оратору. — Как беспощадно и как точно!
— Дорогая, это супер! — подтвердила Амалия Хорькова.
— Неужели уже труп? — растерянно произнес Олег Кекоев.
— Вы нашли точные слова, — сказал Казило, на которого пока еще не обратили внимание, и он еще не придумал нужной реплики. Раскаиваться следовало громко и надо было произнести нечто запоминающееся, хлесткое, как удар плети. Куратор современного искусства Казило пил бокал за бокалом в ожидании вдохновения, фраза должна прийти на ум, всякий из собравшихся обязан отметиться в самобичевании.
— Чувствую свой позор, — сказал Казило неуверенно. Но, поскольку рот у него был набит утиным паштетом, да к тому же эту фразу сегодня уже дважды говорили, эффекта куратор современного искусства не добился.
— Стыд меня жжет каждую секунду, — сказал Казило более отчетливо, прожевав бутерброд. Помолчал и добавил: — Буквально каждую.
Но раскаяния опять никто не заметил. Взоры всех гостей устремились на адвоката и правозащитницу из Америки, члена правления «Эмнести Интернешнл» — госпожу Диану Фишман. Адвокат Басистов и американская дама соединили свои бокалы и выпили за скорейшее освобождение всех политических узников. Ресурсы убеждения и переговоров с тираном исчерпаны, констатировала дама. Пусть тюрьма народов падет во прах, пусть ракеты демократических стран испепелят этот город.
— Да будет так, — просто сказал адвокат Басистов.
И к чему пафос, если этот человек — вот этот самый адвокат Басистов! — он ежедневно спасает гонимых? И, если надо приговорить страну к уничтожению, и если страна заслужила уничтожение — то пусть свершится справедливость! И наконец Казило осенило, и он громко произнес:
— Карфаген должен быть разрушен!
На этот раз он снискал одобрение аудитории.
Госпожа Диана Фишман, одобрив упоминание о Карфагене едва заметным наклоном головы, сказала:
— До основания.
И Катон, обличая Карфаген, не мог бы сказать лучше. Соня Куркулис, сотрудница «Эмнести Интернешнл», приникла к плечу госпожи Фишман, как бы греясь подле ее убеждений, напитываясь ее величественной правотой.
— Мы оскорблены как женщины и как гражданки, — подтвердила Соня Куркулис, и ее тонкое лицо затрепетало.
