— И вы оскорблены как мать, — скорбно добавила Инесса Терминзабухова, обращаясь к Диане Фишман; но сразу же осознала промах. Поскольку ни одна из присутствующих здесь дам не была матерью, реплика Инессы, как и давешние реплики Казило, не была оценена. В самом деле, когда стоишь на баррикаде, все же необходимо знать, в кого именно стреляешь. Инесса, осознав ошибку, сделала шаг назад, отступила от бруствера.
— Мое оскорбление глубже, — пояснила свою позицию дама из «Эмнести Интернешнл», — потому что я представляю права человека. Не своего сына, — у госпожи Фишман не было детей, но она сочла нужным уточнить, — но любого сына. Я оскорблена как мать всех украинцев, что гибнут в эту минуту в Мариуполе.
И госпожа Фишман, оскорбленная как мать, гражданин и женщина, поискала глазами в толпе гостей своего супруга, мецената Грегори Фишмана. Где-то здесь он бродит со своей новой подругой. Что ж, такое случается с пожилыми мужчинами.
Скорбное молчание сковало присутствующих. Они жевали и пили без энтузиазма. Сейчас, именно в эту самую минуту, ракеты российской империи рушили жилые кварталы.
И в тишине раздался звенящий голос хозяйки праздника:
— Я убила украинцев! — Голос вибрировал на высокой ноте и звук гудел под потолком. — Я виновна!
Олег Кекоев ахнул и даже сжал руку соседа, Вилена Фокина, в порыве братского единения в раскаянии.
Выступление Инессы несомненно было лучшим за вечер. Арсений Казило скривился — его выступление по поводу Карфагена было сразу забыто, Вилен Фокин сделал вид, что немного шокирован резким криком, а Джабраил Тохтамышев, сетовавший, что Вилен Фокин умеет привлечь к себе внимание, захлопал в ладоши.
— Браво! Браво, Инесса! Я тоже могу сказать, что это именно я их всех убил!
И стон пронесся по гостиной, каждый гость выразил свое причастие к зверствам в Мариуполе.
Удары плетью следует наносить мастерски, чтобы рубец видели все, но гостей было много, и они хлестали себя беспорядочно. То в одном конце зала, то в другом слышалось стенание, но всякое ли стенание было достаточно осмысленно, всякий ли вздох был подлинно искренним? Флагелланты со сладострастием наносили себе удары, в окровавленной одежде шли к обеденному столу. Что бы там Фокин ни говорил о смраде гниения, но пах тушеный кролик божественно. А тут еще и хлопки пробок, выдергиваемых из узких горлышек бургундского. Еще пара ударов плетью — и к столу.
Гости рассаживались, обменивались репликами, страдали. В последний год в Москве модным сделалось слово «эмпатия»; эмпатию в острой форме переживал каждый из присутствующих, в комбинации с коллективным стыдом эти чувства составляли достойную пару: как кролик и шамбертен, как стилтон и портвейн.
И еще было одно, общее удивленное переживание: ведь все уже было — и вдруг ничего не стало. Ведь казалось, что цивилизация — вот она, в кармане. И — отняли.
— По крайней мере, мы имеем право сказать, что мы пытались! Украинцы должны понять, что мы сделали все, что могли.
— Мы старались! — яростно крикнул Шпильман. Но разве латвийские пограничники — те, что должны были пропустить его в свободный мир — услышали этот крик?
— Но я лично не могу упрекнуть себя в том, что всю жизнь боролась за демократию! — горестно сообщила друзьям Амалия Хорькова.
Гости не ждали справедливости от народа России: слишком хорошо изучили его. Если народ дурен, то для кого же собирались учреждать демократию? И возможна ли демократия без народа — вот вопрос вопросов!
В сущности, если рассматривать демократию как идею, как концепцию, то зачем ей собственно народ?
Джабраил Тохтамышев высказал соображение, которое следовало донести до ООН. Надлежало ввести в интернациональный обиход особые паспорта, на манер «нансеновских» паспортов начала прошлого века. Надобно учредить паспорта, в которых в графе «национальность» можно будет писать «хороший русский» — в том случае, если речь идет о противнике режима. Это станет пропуском, предъявитель такого паспорта достоин быть допущен в цивилизованный мир. Те из гостей, у кого не было твердых виз (Шпильман или Пиганова), встретили предложение с восторгом; Вилен же Фокин брезгливо поморщился.
— А как доказывать убеждения собираетесь? Придете и скажете комиссии: агрессию, дескать, не одобряю! Этак все захотят иметь такие паспорта, — сказал Фокин презрительно.
— Они не захотят! Им такое не нужно! — уверила Фокина опальная журналистка. И гости поддержали: даже и в голову этакое мужикам не придет. Им бы, ханыгам, до амбразуры добраться и лечь на нее своим пивным животом.
— Ведь они же давно сами избрали свою участь, — развел руками Шпильман.
И верно, любому здравомыслящему наблюдателю должно быть ясно, что русские мужики сами переписали свою конституцию, сами распродали недра своей земли ворам, сами выбрали себе президента из охранного ведомства и сейчас сами начали подлую войну, чтобы их страна окончательно развалилась.
Адвокат Басистов обдумал план, кивнул:
— Здравая, своевременная мысль!
