— Марию ты не пожалел. Как меня тогда не пожалел. Но у вас же деточки. Как же так? А тут война. Господи, спаси и помилуй! — она опять перекрестилась. — Ты знаешь, что на Киевской лавре кресты почернели?
Православных монахов выгнали из Киево-Печерской лавры, и верующие рассказывали, что кресты на куполах стали черными.
— Вот, и с храмами тоже беда. И Марию ты оставил. Как ты мог, Марк? Как ты мог? Ведь у тебя семья была. Ромочку арестовали. Ты сам знаешь. Ведь это же такая несправедливость! Я и к тюрьме ходила, передачи носила, яичек ему сварила, пирожок испекла. Не взяли передачи. Но вот была на суде, его отпустили. Там, прямо в зале говорили, что Ромочку на Донбасс отправят, пропагандистом он там будет работать. Или учителем. Не поняла.
— На Донбасс? — спросил Рихтер.
— Учителем. Ну, я считаю, хорошо придумали. Он знает немало. Надо и поделиться знаниями.
— Он же совсем больной, ему там тяжело, — сказал Рихтер.
— Так ты же за ним приехал, да? На Донбасс поедешь? Тогда все правильно.
Елизавета говорила скороговоркой, важные, тревожные вещи надо было скорее рассказать; но видно было, что до главного она еще не добралась.
— А сыночки твои, наверное, уже большие? Я хоть Марию всего раз только видела, но ведь как хорошо запомнила. Всякий такую жену хочет иметь. И спокойная, и мать, наверное, хорошая.
— Хорошая мать, — подтвердил Рихтер.
— Уж она-то позаботится о деточках. И без тебя управится.
— Позаботится. Управится.
И тут Елизавета решилась.
— Виновата перед тобой. Видишь, ты мне про свою вину рассказываешь, а я тебе про свою. Перед деточками твоими виновата. Все думала, накоплю, ты и не узнаешь. А теперь ты приехал.
— О чем ты?
— Денежки твои берегла для твоих сыночков, все думала, передам твоим сыночкам, — Елизавета говорила торопясь, ее голубые глаза (она никогда не отводила взгляда) наполнились слезами. — Нет мне прощения. Ведь все-все сохранила. Только на церковь немного тратила. Думала, оставлю все, когда умирать буду, твоим сыночкам. В наволочку зашила. Прости меня, прости меня. Берегла, да вот не уберегла.
— Какие деньги?
— Так те самые, что ты мне посылал. Каждый месяц мне посылал. На почту иду и перевод беру. Когда больше, когда меньше. Понимаю, как тебе тяжело-то самому было. Спасибо тебе, Маркуша.
И Марк Рихтер понял, что деньги посылала Мария.
— Спасибо тебе, родненький. Видишь, как легко других виноватить, когда сама грешна. — Елизавета снова перекрестилась. — Я денежки твои не тратила, а в банк класть тоже боялась. Банки все крадут. Я придумала: все денежки с карточки снимала и покупала серебряные юбилейные рубли. Знаешь, люди говорят, это самое верное. Вот и набралось много рублей. Всегда у нас к юбилеям серебряные монеты выпускают. То на День Победы, то на День Конституции. Я рубли юбилейные твоим сыночкам берегу.
Рихтер хотел ответить. Не смог. Не знал, что сказать.
— Иногда бывало, что потрачу. Особенно если с пенсией задержка. Так-то мне хватает. Но я, если из твоих денег брала, я все потом обратно возвращала. Ты не думай, от твоих деток не взяла ничего.
Рихтер не мог говорить.
— А пенсии сейчас хорошие. Еще и откладывать могу. И делиться могу, как же не делиться, если у тебя все есть. Вот у меня сосед по площадке, Васенька. Он водитель, непьющий. И как ему пить, если всегда за рулем? Так зарплата у него небольшая. Я когда Василию колбаски занесу. Когда молоко. Мужчины сами себе молоко стесняются покупать. А молоко полезное.
— Спасибо тебе, — сказал Рихтер.
— И мне полегче, когда я с Васенькой. Иногда ведь хочется поговорить. Так-то мне не скучно одной. Но поговорить хочется. Теперь ты мне доченьку подарил.
— Тебе трудно будет, — сказал Рихтер. — Денег я принес мало.
— Теперь-то мне легко будет. Теперь вот с ней говорить буду. Станет моей ненаглядной.
— Я найду денег, — сказал Рихтер. — Тебе ее не прокормить.
— Даже и не думай. Виновата я. Нет теперь мне уже веры, Маркуша. Ты перед Марией виноват. А я виновата перед вами. И Мария меня не простит. Отдала я все твои рубли. Отнесла в сиротский дом, украинским детям отдала. То есть сама-то я не относила. Я далеко, Маркуша, теперь ходить не могу. Я с верным человеком послала. От Москвы поехала женщина знакомая в Ростов. Там приют, говорят, для деточек. Их война сиротками сделала. Ты не думай, я свою пенсию тоже отдала. И твои юбилейные рубли отдала. Вот мой грех.
— Все отдала? — зачем-то спросил Рихтер. Он понял, что Елизавету обманула какая-то мошенница.
— Все подчистую, родной. Все, что ты прислал, все и отдала. И две пенсии. Они же там без отца, без матери. Ты меня пойми. Пойми, оступилась я — ведь это для твоих сыночков было.
— Ты все правильно сделала, — сказал Рихтер.
— Я подумала, у твоих-то сыночков есть мать. А у этих бедняжек ни матери, ни отца. Они теперь сироты навсегда.
— Навсегда.
— Вот ты своих сыночков оставил. Но твоя Мария за двоих будет. Она же у тебя работница. Дойдет куда надо. Повезло тебе с женой, Маркуша. Правильную выбрал. Детей поднимет. А эти бедненькие, которые совсем одни остались, им-то что делать? Кто позаботится?
