— Ты все правильно сделала, — сказал Рихтер, понимая, что Елизавету просто ограбили. — Хорошо, что ты деньги отдала. Это очень разумно и вовремя сделано. Вообще сиротам надо помогать. Но вот эта девочка не сирота. Эту девочку я украл. Вернее, собственная мать отдала.
Марк Рихтер рассказал, как цыганка передала ему девочку.
— Значит, сама мать отдала. Слава Богу. Ты бы не украл ребенка.
— Мы не сможем доказать. Некому подтвердить. Скажут: украл.
— Мы с тобой в полицию пойдем. И ты все расскажешь. А ее мать подтвердит.
— Табор куда-то гнали. Наверное, там, куда их вели, девочке было бы хуже. Мы ничего никому рассказать не сможем. Удочерить ребенка ты не сможешь. У тебя мало денег. Девочку отдадут в приют.
Елизавета опустила руки; Рихтер помнил, что всегда, сталкиваясь с непонятным, Елизавета роняла руки — бессильно и безропотно.
— А мы с ней дождемся, пока ее мама сама не вернется. Ты найди, куда табор пошел.
— Уже не найду.
— Куда ж их, бедных, отведут? Как теперь матери деточку вернуть?
— Никак, — Рихтер сказал. — Нет больше матери. Солдаты стреляют. Война. Русские стреляют в украинцев. Украинцы в русских. И в них попадут.
— У меня ее отнимут, если пойдем в полицию?
— Полицейские обязаны забрать ребенка. У тебя нет средств, чтобы ребенка содержать. Никто тебе не разрешит.
— Тогда тем более я никому ее не отдам, — сказала Елизавета. Она сказала это упрямо, с тем упрямством беззащитного и бедного человека, которое невозможно сломить. — Никому не отдам.
— Деньги я найду, — повторил Рихтер. — Успею в Москве найти деньги. До отъезда успею.
— Ты едешь за Ромочкой, — не спросила, произнесла Елизавета. — В Донецк едешь?
— Да. Сядем на поезд. Я с двумя друзьями. Тут недалеко, через Ростов.
— Как будешь в Ростове, ты навести приют для украинских деточек. Может быть, твои друзья тоже какую денежку дадут. Надо. Ты объясни своим друзьям. Очень страдают детишки на Украине. Душа ведь болит, Маркуша, за нашу вину. Мы все им должны помогать.
— Да, — сказал Рихтер.
— Ты уж найди в городе Ростове этот приют. В Ростове добрые люди живут. Может быть, и ту добрую женщину встретишь. Поклонись ей от меня. Как же ее зовут? У меня где-то записано.
— Найду, — сказал Рихтер, — ты не беспокойся.
— Ты правильно делаешь, что за Ромочкой едешь. Брат должен быть рядом, когда беда. Вот и твои сыночки подрастут, родные братики. Тоже будут держаться рядом. Охранять друг друга. Поезжай, мой хороший.
Чай они так и не выпили.
Вышли в прихожую, теперь девочку держала на руках Елизавета.
— Вот какая я стала счастливая, — сказала Елизавета. — Все-таки ты мне ребеночка подарил. Спасибо тебе, Маркуша. Я ведь так и знала, что буду счастливой.
— Я пришлю деньги, — в третий раз повторил Рихтер. Он не знал, где взять деньги, но надо было достать. Достану, думал он, в Москве много денег.
— Скажи, Маркуша, — спросила Елизавета, — почему ты ребеночка ко мне принес? Как догадался, что я жду?
— Потому принес, что Мария приедет к тебе. Она вместе с детьми приедет к тебе. Знаю. Поедет за мной. Больше ей идти некуда. Придет к тебе. И вы будете вместе жить.
— Она тебе так сказала?
— Нет. Она вообще мало говорит. Я понял, что так будет. Поедет за мной в Москву.
— Она может, — сказала Елизавета. И добавила: — Да, она приедет.
— И ты ее примешь к себе. И вы будете жить вместе. Как твои тетки.
— Да. Так и будет, родной. Мария скоро приедет?
— Думаю, скоро. Ты полюбишь детей. И дети породнятся с девочкой.
— Ты хорошо придумал, Маркуша. Спасибо тебе, родной. Теперь есть для кого жить.
Рихтер вышел на площадку, потом вернулся, чтобы поцеловать Елизавету.
— Не возвращайся, плохая примета, — сказала Елизавета и сама вышла за порог, держа девочку на руках.
Рихтер поцеловал ее, поцеловал ребенка, причем девочка отозвалась на его поцелуй, потянулась на руках у Елизаветы, как делают младенцы перед пробуждением. Елизавета сказала:
— Я бы тебя перекрестила, но отпустить ее не могу.
— Считай, что перекрестила.
— Все же ты сделал меня счастливой, Маркуша, — сказала Елизавета сквозь слезы. Она плакала и плохо видела Рихтера, — все же ты обо мне позаботился. А я всегда ждала, что у меня будет семья. Я знала. Знала, что ты обо мне подумаешь. Значит, ты меня любил тогда. Давно.
— Сейчас еще больше, — сказал Рихтер.
За какую идею умирать?
Романа Кирилловича пригласили внутрь широкой низкой железной машины на гусеницах. Внутри душно и тесно: поместилось шесть пассажиров и четыре человека экипажа. Машина напоминала злую черепаху, агрессивную рептилию; рептилия хищно поводила клювом — короткой пушкой — и неуклонно ползла вперед. Сквозь смотровую щель Роман Кириллович видел еще несколько таких же железных черепах с клювами. Черепахи ползли на запад.
