— А ты их спроси. Вот возьмем город, ты спросишь. Им население чужое. Это же русские люди. Они русских ждут. Их называют «ждуны», потому что они русских ждут. А хохлы гитлеровцев ждали в сорок первом, тоже «ждуны» были.
— Макар, — сказал ему Роман Кириллович, — каждый человек не похож на другого.
— Вот и я говорю: не похож. Они бы гражданских сами прирезали, но лучше гражданскими закрыться. Полгода идет штурм. Удобней им так.
— Макар, так и ты сам тоже не уехал из Донецка. Почему вы мирных граждан не вывезли? Почему надо было восемь лет причитать, что идут обстрелы больниц? Вам кто мешал переехать с госпиталем на Алтай?
— С какой стати, дяденька, я буду уезжать из города, где родился? Я что, еврей, чтобы бегать туда-сюда? Это наша земля. А рагули в Бахмуте не рожались. Русский город спокон веков. Гонят они туда всех подряд, лишь бы гражданскими закрыться. Причем не украинцами. Недавно табор цыганский пригнали. Цыган впереди поставили.
«Он лжет. Никто и никогда не будет прикрываться цыганами. Этот человек лжет».
— Я тебе не верю, Макар. Ты все врешь, — сказал Роман Кириллович и сжался, ожидая удара. — Это русская пропаганда, Макар. И ты ее повторяешь. Некрасиво.
Но Макар не ударил, погладил ученого по голове своей короткопалой рукой.
— Дурачок ты, профессор. Если и вру, что для пользы дела.
Роман Кириллович не спрашивал, куда и зачем его везут. Его сторож Макар сказал, что надо «выдвигаться»; они и выдвинулись. Слово «Бахмут» прозвучало внезапно. А то, что Бахмут — самое страшное место на украинской войне, он знал давно.
— Как приедем, бойцам настроение поднимать будешь, профессор. За русскую классику что-нибудь загнешь, — сказал Макар. — Вот к нам певица Чичерина приезжает. Смелая женщина и поет душевно. У нее такая есть песня мужественная. Называется «Рвать!». Не слышал?
— Нет, — сказал Роман Кириллович.
— Я бы тебе спел, да слова не помню. Ну, смысл в том, чтобы рвать хохлов. Хорошая песня.
Черепахи въехали на окраину Бахмута. И здесь Роман Кириллович впервые понял, почему люди при выборе жилья выбирают тихие квартиры: это убеждает новоселов, что в мире — мир. Когда война, грохот и визг не смолкают. И если затишье, то тишина пугает людей еще больше: ждут, что сейчас раздастся вой снаряда. Половина города уже была взята русскими войсками — другая половина равномерно грохотала.
Подъехали к руине завода, выгрузились из БМП, зашли в гигантский ангар. Помещение почти не пострадало от обстрела, хотя кругом руины.
— А снаряды здешние стены не берут, — сообщил Макар. — Столько слоев бетона, что не пробьешь.
На бетонный пол поставили жестяной таз, в тазу солдаты развели костер — из соседнего разрушенного дома принесли доски пола. На костре грели котелок с тушенкой, сцена как в киноленте про Вторую мировую войну. Роман Кириллович сидел на корточках перед костром, грелся.
— Давай-ка, потрави что-нибудь за русскую классику. Просвещай народ, учитель. Тургенев там, Пушкин, или что еще. Ты к нам пропагандистом приставлен.
— Зачем вам Тургенев?
— Ну, профессор, ну, голубчик! Ну, поработай для Родины.
Роман Кириллович подумал, что его привезли сюда для какой-то изощренной пытки. Наверное, им прикроются в бою. Но морить голодом не собирались: дали ложку, он поел из котелка. И тогда Роман Кириллович решил говорить с этими людьми.
— Понимаете, мы с вами, все мы, любой из нас — мы все сделаны из культуры нашей страны. Культура — это как атмосфера, как материал, из которого лепят людей. Вы не удивляйтесь. Даже если вы сейчас стреляете, вы в глубине души должны в этом раскаиваться. Жалеть о своих поступках.
Солдаты смеялись.
— Это ты хорошо сказал, — заметил Макар. — Весело.
— Вся русская культура — это культура покаяния. Культура исповеди и раскаяния, — говорил Роман Кириллович. — Видите ли, друзья, — зачем я назвал их друзьями, подумал Роман Кириллович, — я много книг прочел, но не знаю другой такой литературы, в которой писатели так ругали бы свою собственную страну.
— Это они зря. Я так считаю. За что ругать-то? Это как мать ругать.
— Писателям было стыдно за рабство. Вы же знаете, что в России было крепостное право. Людей продавали. Как вещи. Одни люди были рабами других. И русским писателям было стыдно, что их братья — рабы. Знаете, был такой писатель Радищев. Он в тюрьме сидел за то, что рассказал про рабство. Как Солженицын рассказал про лагеря. Ведь все люди — братья. Нельзя угнетать другого.
— Ты что, поп? Нет, если ты — поп, то вопросов нет. Религию уважаем.
— Я неверующий, — сказал Роман Кириллович, чем вызвал осуждение солдат. Все они были с крестиками на шее. — Но я гуманист. И русская культура призывает к гуманизму. Вот воюете, убиваете людей. Убиваете родных, они братья ваши.
— Это хохлы-то? Рагули?
— Украинцы, а не хохлы. Они ваши братья. И вы пришли на их землю. Стреляете в них. Убиваете мирных людей.
— Нет, ты послушай. Мы, он говорит, мирных жителей убиваем. Да рагули когда забирают донецкий поселок, они всех, кто за Россию, привязывают к столбам на улице голыми. А как жителям не быть за Россию, если они — русские? Ну ты мне скажи.
