Потом в партбюро он долго сидел за столом, рассматривая нанесенный на кальку чертеж. Это был план нового дома, в котором будут жить рабочие Старого механического. Этот дом высоко к небу вознесет свои этажи, рядом с ним встанут другие здания, и новое навсегда утвердится на Заставе. Прошлое останется только в памяти немногих старожилов, а молодое поколение и понятия иметь не будет, как выглядел когда-то заводской район.
Весь тот день был праздничный, радостный.
На вечер Афонин вызвал Буркова.
Молодой бригадир явился точно в назначенное время. Он был польщен вниманием секретаря партбюро и, войдя в кабинет, так крепко пожал его руку, что Афонин чуть не вскрикнул.
— Я, знаешь, болен, и такое рукопожатие мне тяжко, — сказал он и этими словами смутил Буркова. Сев на краешек стула, Бурков сказал:
— Вы уж меня извините… Каждый день силу в пальцах развиваю, вот и доразвивался.
Оказывается, ежедневно по вечерам они тренируются со Степаном. После борьбы с Генрихом Оттокорном молодой Игнатьев вбил себе в голову, что он должен стать еще сильнее, и даром времени не теряет. Мало того, заставляет Буркова заниматься с ним вместе.
— Одному, знаешь, скучно, да не на ком силу попробовать. Насчет бокса я устроился — работаю с болваном. А вот в легкой атлетике ни на кого, кроме тебя, рассчитывать не могу.
— Значит, я вам вместо болвана подойду? — спросил Бурков, но не обиделся и каждое утро приходил на завод за час до начала работы. Они вместе занимались по самодельной программе — прыгали, бегали, боролись — и за короткий срок поздоровели.
— Любишь ты Степана? — полюбопытствовал Афонин, и Бурков с готовностью ответил:
— Хороший он паренек. Я его своею правой рукой считаю. — Подумав, он добавил: — И очень справедливый! Он теперь всегда меня поддерживает. Маторин даже считает, что заводила всему Степан и мною как хочет вертит. А впрочем, — рассмеялся Бурков, — я на Маторина за это не в обиде: может, и так дело обстоит. Мы не разбираем, где мое, а где Степаново: у нас обоих так голова устроена, что она к пользе дела болит.
Афонин улыбнулся: хоть и нескладно сказано насчет устройства головы, а все-таки Бурков прав: всегда и во всем действуют они заодно. Пожалуй, влияние Степана, как более развитого, сильнее, но зато и Степан кое-чему научился у своего малорослого товарища: работает лучше, говорить стал степеннее, обдуманнее, не торопится, суждения стали основательней, решения — продуманней.
— Я вас не корю, — сказал Афонин, потрепав по плечу собеседника. — Наоборот, мне очень нравится ваша дружба. К обоим вам внимательно приглядываюсь, и с каждым днем вы мне больше нравитесь…
— А зачем вы меня звали? — спросил Бурков.
— Обижаться будешь, но дело важное…
— Вы прямо и говорите.
— Скрывать тут нечего. Видишь ли, Бурков, мы все тобой очень довольны. Твоя бригада по всем показателям идет впереди.
Самолюбивый Бурков покраснел от смущения и опустил глаза.
— На днях вас премируем и увидишь в печати свой портрет. Надеждину поручено большую статью написать о твоей бригаде для «Ленинградской правды».
Бурков сидел, не меняя позы, и издавал какие-то нечленораздельные звуки. Афонин подумал было, что он плачет, но дело объяснялось иначе: просто сдерживал дыхание, чтобы не закашлять.
— Я всегда так делаю, чтобы не кашлять, — сказал Бурков. — Говорят, это очень помогает. Я даже статью в вечерней газетке читал, там один объясняет, что таким путем спасся от чахотки. Дескать, при кашле разрываются язвочки в легких, и тогда кровью начнешь харкать…
— Что ж, у тебя туберкулез? — спросил Афонин.
— Нет, чахотки у меня нет, но я на всякий случай стараюсь.
«Экий ты предусмотрительный, — подумал Афонин. — Интересно, чушь он говорит или действительно кашлять вредно?»
Его самого тоже тянуло сейчас на кашель, но и он, памятуя слова Буркова, задержал дыхание.
— Вам за поддержку спасибо, — сказал Бурков. — Мы со Степаном всегда вашу помощь чувствуем…
— И всегда-то ты говоришь о себе и о Степане. А почему никогда не скажешь слова только от своего имени?
— Так уж привык. Мы с ним, знаете, отчаянно сдружились.
Афонин поглядел на него соболезнующим взглядом и с грустью в голосе сказал:
— А ведь скоро придется вам расстаться.
— Это почему же? — испуганно спросил Бурков и даже встал со стула. — Мы же с ним не разлей вода. Мы всегда к пользе дела стараемся. Это вам, наверно, кто-нибудь насплетничал.
— Да не волнуйся ты, пожалуйста, — ласково сказал Афонин, тоже поднимаясь из-за стола. Он подошел поближе к Буркову и взял его за локоть. — Дружба ваша не порвется, если вы оба будете бригадирами. У нас на заводе уже сорок молодежных бригад, а руководителей — хороших руководителей — мало. Вот это нас и волнует. Ведь Степан может быть бригадиром?
— Конечно, может.
— А раз так, мы его выдвинем. И дальше он будет уже с тобой соревноваться.
Бурков засмеялся.
— Если выдвинете его, тогда помириться можно.
Афонин объяснил ему, что Степана Игнатьева заберут не сразу: сначала он поедет в Успенск с тракторами, а уж потом, когда вернется, его и переведут в другую бригаду.
Бурков облегченно вздохнул: