Три дня у нас гостила жена Емельяна. Всем она очень понравилась. На пограничной службе она ему верный друг, лучший помощник, хорошо стреляет и на коне верхом ездит, как он.
В раннее сентябрьское утро курьерский поезд, шедший из Москвы, неожиданно остановился у деревянного перрона станции Колпино, мимо которой обычно проходит без задержки. Начинался серенький, невеселый денек. Тучи обложили небо, их рваные края низко нависли над огромными заводскими зданиями. В домах еще кое-где горел свет. Редкие прохожие шли по улицам рабочего поселка. Оказалось, кто-то неосторожно переходил путь и случилось несчастье.
Несколько человек, ходивших по перрону — среди них был Афонин, — вошли в первый вагон. У них были билеты на пригородный поезд, но начальник станции разрешил им, после доплаты, добираться до Ленинграда в курьерском.
В тамбуре было много курильщиков, и Афонин, не переносивший теперь табачного дыма, прошел в коридор. Там он встал у окна и пристально стал смотреть на корпуса Ижорского завода, где провел два дня, знакомясь с опытом литейщиков; это было очень важно для Старого механического: из-за брака отливок особенно страдала тракторная мастерская.
Уже немало времени прошло с того дня, когда Афонин поднялся с постели. В последние дни он чувствовал себя хорошо: больше не температурил, прекратилось кровохарканье, и ему порой начинало казаться, что болезнь отстала от него…
Снова он работал допоздна в партбюро, а порой и оставался там спать на обшитом клеенкой диване. Трудные, напряженные настали дни. По всем показателям выходило, что завод уже на этой неделе выполнит план третьего квартала. Теперь каждый день писали о Старом механическом центральные газеты, да и за границей все чаще стали появляться заметки-сообщения о работе тракторной мастерской.
…Поезд тронулся. Машинист сразу взял сильно, и от неожиданного рывка Афонин качнулся. Он решил занять место в соседнем купе и вошел туда. Там был только один пассажир — старик с веерообразной бородой; его сразу узнал Афонин. Черт возьми, да ведь это профессор Романов, тот самый, с которым он когда-то уезжал в Москву на совещание в Высшем Совете Народного Хозяйства. Это он заявил тогда, что не верит в реальность наших строительных планов… Интересно было бы узнать, что он делает теперь.
— Вы меня не узнали? — обратился к нему Афонин.
Романов сухо поклонился и ничего не ответил. Не в его обыкновении быть любезным с незнакомыми людьми, и никак, при всем желании, не мог бы он вспомнить, где видел этого немолодого человека с ввалившимися щеками и с белокурыми волосами, которые старательно расчесаны на прямой пробор, но на висках торчат вихрами.
— Помните, мы с вами вместе уезжали в Москву. Я еще опоздал немного, и вы меня ругали, что я не вовремя пришел…
— Теперь вспомнил, — тем же сухим тоном ответил Романов, как бы давая понять, что не хранит радостных воспоминаний о встрече с Афониным.
— Домой едете? — полюбопытствовал Афонин.
— Нет, у меня теперь дом в Москве. Еду за своей библиотекой.
Хотелось узнать, где теперь работает Романов, и, не боясь показаться навязчивым, Афонин спросил:
— Новое назначение получили в Москве?
— Я теперь работаю в научно-исследовательском институте, — ответил Романов и, не простившись, вышел из купе.
Длинное и непонятное название института не нужно было расшифровывать Афонину, он знал из газет, что начальником института утвержден недавно Кыштымов. «Очевидно, вовремя покаялся, — подумал Афонин, — ему и простили. А он снова окружил себя такими людьми, как Романов».
Поезд пришел, и Афонин забыл о своей встрече с Романовым, но, подъезжая к дому, снова вспомнил о своем первом знакомстве с ним и пожалел, что не смог поговорить подробней, — хотелось узнать нынешние взгляды этого человека…
Нынче было воскресенье, и Афонин смог посидеть дома. Это было очень удачно, так как нужно было разобраться в одном деле, касающемся его старшего сына Андрея.
Старший сын Афонина Андрей был веселый краснощекий мальчик. Он очень гордился своим званием ученика школы, все письменные принадлежности содержал в образцовом порядке и, боясь проспать, всегда поднимался первым в доме. Олимпиада Матвеевна прозвала его «наш будильник». Он всегда откликался на эту кличку. Младшие завидовали ему и все время вертелись возле него, когда он готовил уроки. Он покровительственно относился к ним, вводил в курс школьных занятий и даже научил их писать некоторые буквы.
Когда он пошел впервые в школу, ему шел уже десятый год. Случилось это из-за болезни, и Андрей очень огорчался, что он — самый высокий в классе.
— Понимаешь, папа, — жаловался он отцу, — на гимнастике мы все построились, и меня поставили самым первым. Сказали, что я правый, толковый.
— Наверно, правофланговый, — поправил его Афонин.
— Нет, ты путаешь, папа, — с улыбкой, в которой было отражено плохо скрываемое чувство превосходства, ответил Андрей. — Именно правый, толковый…