— Что ты, Степушка, неужто бы я стал тебя при других на смех поднимать? Да и стыдно бы мне было сознаться, что сын мой из-за легкомысленного решения о женитьбе поссорился с отцом.
Он усадил Степана рядом с собой на табуретку и сказал:
— Не раз ругал тебя при людях и всегда буду ругать, если провинишься. А уж на смех подымать своего сына сам никогда не стану и никому другому не позволю.
Степан остался сидеть на одной табуретке с отцом и, выпив еще несколько рюмок наливки, захмелел. Ему вдруг стало необыкновенно весело, он долго и раскатисто смеялся, удивляясь, как неожиданно изменились лица хорошо знакомых людей. Каждое слово, сказанное на самом дальнем краю стола, он разбирал очень хорошо, и ему было приятно, что Самсон Павлович басовитым шепотом нахваливал его соседу — парень он-де замечательный, смелый, но своевольный.
— Верно, Самсон Павлович, своевольный! — крикнул Степан, подымаясь со стула. — Только вас уже предупреждали, что когда секретничаете в компании, на голос свой не надейтесь. Вы шепчете соседу, а людям кажется, будто вы в рупор кричите.
Гости рассмеялись, и Самсон Павлович громче других.
Дмитрий Иванович встал из-за стола и прошел в угловую каморку. Здесь он часто вел беседы с полюбившимися ему людьми, и не раз Афонину и Мезенцову доводилось коротать со стариком долгие зимние вечера в этой комнате, то обсуждая дела родного завода, то слушая рассказы о былом. Сейчас вслед за Дмитрием Ивановичем и они вышли из столовой.
— Ну что же, Евграф Григорьевич, — лукаво щурясь, сказал Дмитрий Иванович, — сам понимаешь: любопытство замучило. Как все-таки твои дела обстоят? Окончательно уже решено, что с нашего завода уходишь — и прямиком на Урал?
Афонин ответил не сразу.
— Собирался уехать… Да вот — не отпустили… Хотелось в родные места вернуться — родители мои состарились, и трудно им одним. Но это — не главное. Главное — что дела большие у нас на Урале. Ведь мне там с детства каждый кустик памятен — и вдруг такие перемены. Говорят, что скоро выезжает туда большая комиссия, и будут намечать место для закладки нового громадного завода, каких раньше на Руси никто и не видывал. Когда я демобилизовался в позапрошлом году, меня направили к вам, на Старый механический. Я и сам не возражал: хотелось получиться у бывалых питерских рабочих.
— Теперь тебя все за здешнего принимают.
— И у нас на Урале такие деды, как ты, Дмитрий Иванович, встречаются. Ну, да об этом сейчас говорить не стоит. Раз не отпустили — будем дальше вместе работать. А сейчас нужно о другом потолковать. Вести нехорошие идут из деревни, — тихо, чтобы не услышали в соседней комнате, сказал Афонин. — Письмецо получил я от оренбургских трактористов. Семь подписей под ним.
Он протянул Игнатьеву самодельный конверт из синей оберточной бумаги.
— Прочти. Не очень приятно такие вести получать…
В длинном, обстоятельном письме трактористы сообщали, что две машины, прибывшие к ним, из-за заводского брака не работают в поле…
В комнату вошла Мария Игнатьевна.
— Что вы в угол забились? — строго спросила она. — Мы с Танюшей обиделись: столько со сладким пирогом возились, а вот на стол подали, и даже сам хозяин не поинтересовался, чем его сегодня угощают…
— Сейчас, Маша, сейчас… Мы только разговор закончим.
— Торопиться особенно незачем, — сказал Афонин, поднимаясь. — Хозяйку обижать не будем, а дотолковаться сумеем на заводе.
Дмитрий Иванович огорчился. Вновь вспомнил он убогое поле, парня, уныло погонявшего тощую лошадь с грустными, слезящимися глазами… Невыразимо горько представить себе, как сиротливо стоят в поле негодные тракторы…
Степан и Самсон Павлович сидели теперь рядом в углу на стареньком диване, простоявшем на одном и том же месте уже немало лет, и вполголоса беседовали.
— О чем секретничаете? — спросил Дмитрий Иванович.
— Папа, можно тебе наедине несколько слов сказать? Пожалуйста, выйдем в кухню.
Старик, недоумевая, пожал плечами, но все-таки сыну в просьбе не отказал.
— Самсон Павлович — замечательный человек, — сообщил Степан, когда отец сел на ящик с картошкой возле плиты.
— И это все, что ты хотел мне сказать?
— Конечно, не все. Знаешь, папа, мы очень много сейчас говорили с ним. Я ему честно рассказал о своих несчастьях.
— Какие у тебя несчастья? — усмехнулся Дмитрий Иванович.
— Сам знаешь. И вот он предлагает мне на первых порах после школы пойти на завод.
— На какой же завод?
— На Старый механический, и обязательно в тракторную мастерскую, где производят самые нужные для страны машины. Он говорит, что мне всего важнее сейчас стать дисциплинированным человеком, а завод-то мне закалку и даст. Настоящую, пролетарскую…
«Что же, — подумал Дмитрий Иванович, — может быть, и верно Самсон решил? Может, там и поддастся обработке характер Степана?»
— А работы не испугаешься? Там ведь надо почет собственным горбом заработать, долгими годами труда.
— Конечно, нет. Только ты согласись.
— Сам решить не смогу, с матерью надо посоветоваться.