Странно, именно после этого случая обидчик стал плохо относиться к Самсону и не только выговаривал ему за то, что он будто бы стал ослушником, но частенько и бил его. Так прошел год. Стал наконец Самсон работать у станка, но по-прежнему был на побегушках у мастера и, в вознагражденье за услуги, исправно получал зуботычины. Однажды, поздно вечером, возвращаясь из трактира, куда его послал Келлер, Самсон поскользнулся у входа в мастерскую и разбил несколько бутылок. Келлер разозлился и изо всей силы ударил Самсона кулаком. Самсон качнулся, но на ногах устоял и только усмехнулся в ответ. Это еще больше разозлило Келлера, и мастер решил как следует проучить подростка. Но не успел Келлер размахнуться во второй раз, как сам свалился на пол от страшного удара.
Рабочие с любопытством наблюдали за исходом поединка, а Самсон уже сидел верхом на своем обидчике и с ожесточением тузил его. Когда же Келлер стал молить о пощаде, Самсон смилостивился и сказал рабочим, свидетелям драки:
— Ну, братцы, прощайте… Мне теперь на заводе не житье… Засудит, проклятый…
Больше Самсона на заводе не видели. В воскресенье Митяй побывал на квартире, где жил Самсон, но ничего путного не узнал. Хозяйка, у которой тот снимал угол, сообщила только, что паренек вернулся домой в необычайном волнении, наскоро собрал свои вещи и сказал, что уезжает к родственникам в деревню.
Так потерял Дмитрий Иванович из виду товарища детских лет.
Вскоре после возвращения из ссылки, в тысяча девятьсот пятом году, пришлось Игнатьеву по партийным делам поехать в Москву. Явку питерцы дали на одну маленькую подмосковную текстильную фабрику, к старому ткачу. У ткача надлежало узнать адрес товарища Павла, привезшего с Кавказа нелегальную брошюру Ленина, отпечатанную в подпольной типографии.
Поздним вечером вошел Дмитрий Иванович в подъезд деревянного дома. С ткачом сговорились, что нужный человек будет ожидать питерского гостя на площадке второго этажа.
Дмитрий Иванович легко нашел дом в Марьиной Роще. Все шло как нельзя лучше. Товарищ Павел стоял на площадке, раскуривая трубку. На лестнице было темно, и лица Павла Дмитрий Иванович не смог сразу рассмотреть. Взяв гостя за руку и бесшумно шагая вдоль стенки, товарищ Павел довел его по темному коридору до комнаты с узким окном, в котором, как тусклое пятно, отражался керосиновый фонарь, слабо освещавший перекресток.
Товарищ Павел зажег лампу и тотчас вскрикнул. Игнатьев бросился к нему в объятия, — он тоже признал в товарище Павле того Самсона, с которым провел свои детские годы.
Задерживаться они не могли, и беседа длилась недолго. До революции больше встречаться не приходилось, а в ноябрьские дни семнадцатого года в Москве, куда Дмитрий Иванович прибыл с питерским бронепоездом, удалось наконец услышать из уст Самсона Павловича повесть его жизни. Но и на этот раз Самсон был немногословен: в дни боев у Никитских ворот юнкера убили его жену, молодую московскую текстильщицу. Столько в жизни связано с нею, что от каждого воспоминания ныло сердце, словно кто-то прикасался рукой к открытой ране.
Года четыре назад приехал Самсон Павлович погостить в Ленинград, да так и остался здесь навсегда. Стар он был уже, чтобы заводить новую семью, и в дружбе с Игнатьевыми нашел то, чего ему недоставало в жизни.
Поселился он неподалеку от Безымянного переулка, работал в завкоме Старого механического и очень часто навещал Игнатьевых. Молчаливый, спокойный, он садился обычно со стаканом крепчайшего чая в уголку, помешивал его ложечкой и внимательно прислушивался к разговорам, которые велись за столом. Его темные навыкате глаза казались очень маленькими под нависшими седыми бровями, но как порою оживлялись они! Тогда, бывало, одним только словечком, оброненным за долгий вечер, он давал почувствовать своим собеседникам, что не только понял все, волновавшее их, но и решение свое нашел, как всегда своеобычное, неожиданное и дельное.
Дмитрий Иванович так и звал его: «Наш оракул».
Сняв пальто и положив кепку на полку, Мезенцов хотел пройти в столовую, но у входа его задержал Самсон Павлович. Обняв Мезенцова и высоко подняв мохнатые брови, он сказал:
— Давненько не встречался с тобой… Совсем ты от рук отбился.
Голос его, густой и зычный, разносился по всему дому. Самсону Павловичу казалось, что он говорит шепотом, а слышали его даже в мезонине.
— Посмотри, какой подарок я приготовил нашим юбилярам…
Из кармана широченнейших брюк он извлек крохотную книжечку и положил ее на ладонь. Книжка лежала на ладони, словно маленькое блюдечко на подносе, и Мезенцов рассмеялся.
Засмеялся и Самсон Павлович, хоть и не понял, почему так развеселился его собеседник.
— Хороша?
У этого человека, на целую голову возвышавшегося над любой толпой, было неизъяснимое пристрастие к маленьким предметам.
В карманах его хранились любимые вещи, с которыми он никогда не расставался: коротенькая самодельная трубка; круглая, величиной с серебряный рубль, зажигалка; а миниатюрный карандаш, казалось, больше был бы под стать сказочному мальчику с пальчик, чем мужчине ростом с Петра Первого.