Вот он какой, Старый механический… Сколько километров приходится отмахать, пока обойдешь все заводские строения.
Дмитрий Иванович похлопал сына по плечу и ласково сказал:
— Что ж, Степа, надо тебе показать наши мастерские. Скоро и для тебя они станут родными.
Прежде всего они побывали в чугунолитейной. В темном и очень большом здании под черным сводом передвигался кран. Было здесь жарко, а тело пронизывал сквозняк.
Видать, нелегко приходится формовщикам, вручную перетаскивают они черпала с расплавленным чугуном… Вот подбежал рабочий к ведру с водой, зачерпнул ковш, жадно выпил и снова бросился помогать товарищу.
Как зачарованный смотрел Степан на смельчаков, так ловко обращающихся с огненно-искристой массой расплавленного металла. И куда бы он в то утро ни приходил с отцом, всюду его поражала спокойная уверенность людей. Степану все на заводе казалось величественным и огромным, а Дмитрий Иванович угрюмо говорил:
— Это, Степа, еще старина, — и уже другим тоном добавлял: — На будущие годы нам дают большой план по тракторам. Чтобы выполнить его, строим новые мастерские. И чугунолитейная у нас будет другая, и новую кузницу поставим, и новый конвейер.
На заводском дворе подымались строительные леса, и Степан радовался, что удастся теперь наблюдать за сооружением того здания, в котором он будет работать долгие годы.
Грохот молотов и прессов в кузнице, гул моторов в механической, отблеск пламени в чугунолитейной — все это сливалось воедино и заставляло напряженно думать о том, что самому Степану предстоит делать на заводе.
Из механической пошли в партбюро. В комнате, где работал Афонин, находился молодой чернобровый паренек — секретарь комсомольской ячейки Скворцов. Наморщив лоб, он испытующе посмотрел на Степана, словно хотел удостовериться, точно ли этот рослый детина — сын Игнатьева.
— Запоздал ты немного, Дмитрий Иванович, — сказал Афонин, протягивая старику руку.
— По заводу ходили — показывал сыну наши цеха. А теперь уж позволь тебе представить Степана, как говорится, официально. Сегодня первый день он на заводе. Бакланов его к себе берет, на сборку. Вот и прошу секретаря комсомольской ячейки обратить на него внимание. Он у нас комсомолец, значит и Скворцову придется им заняться. И, главное, прошу об одном: требуйте с него больше. А ты, Степан, тоже помни: к тебе все будут приглядываться. Если плохо поведешь себя — отца осрамишь.
— Что ты, папа, — смутился Степан, — я ведь сам понимаю, что здесь своевольничать нельзя.
— Верные слова, — согласился Скворцов. — А если что не так сделаешь — в работу возьмем. У нас и выговор получить недолго.
Начальственно-покровительственный тон Скворцова не понравился Степану, но делать нечего, нужно смириться, не то отец обидится, да и Афонин осудит…
Директора завода, Илью Семеновича Богданова, не очень обрадовало неожиданное появление Игнатьева и Афонина: с тракторной мастерской больше всего было неприятностей за последнее время…
«Зачем они сегодня пришли?» — не отрывая глаз от бумаг, подумал Богданов и хмуро спросил:
— Дело ко мне?
— Конечно…
— Нервные вы в тракторной! У меня не одна ваша мастерская, господи помилуй. Видели, сколько народу в приемной? Не разогнать же мне людей.
— А мы не помешаем. Принимай всех, кто жаждет тебя видеть, а уж потом нами займись. Разговор у нас серьезный.
— Что-то больно часто стали мы за последнее время серьезно беседовать.
— Ничего не поделаешь, не от меня зависит. Должность у меня такая, — ответил Афонин.
Богданов протянул руку к двери в комнату, где обычно обедал:
— Тогда попрошу вас в свой второй кабинет. Там газеты свежие, журналы, да и чаек горячий есть. Смотришь, за чайком быстрее время пройдет… А я пока займусь приемом посетителей.
Когда закрылась дверь за Игнатьевым и Афониным, Богданов грустно поглядел на свою быстроглазую секретаршу, и та многозначительно кивнула ему в ответ.
Все в кабинете было массивное, основательное, подобранное по личному вкусу Богданова, и он любил большую светлую комнату, где сиживали когда-то и дореволюционные управляющие. Письменный стол в кабинете был, пожалуй, не меньше солидного бильярда, и кресла под стать, дубовые, с резными ручками. А пепельницы на столах… Каждая — величиной с тыкву: неугомонные посетители за день накидают в них сотни окурков и ломаных спичек. Но ничего не поделаешь, в каждом приличном кабинете посетитель — человек непременный, как гвоздь на вешалке. И Богданов аккуратно принимал посетителей, внимательно выслушивал их жалобы, размашисто (обязательно красными чернилами) писал резолюции на многочисленных заявлениях и ходатайствах, направляя просьбы по другим адресам. Главное — подписать бумагу и куда-нибудь направить ее, а обо всем прочем пусть позаботятся другие.