Мария Игнатьевна несла из кухни блюдо с винегретом, и мужчинам пришлось посторониться, чтобы пропустить хозяйку.
— Что вы тут шепчетесь, как заговорщики? — спросила она, останавливаясь на мгновение. — К тому же все секреты Самсона Павловича легко разгадать. То, что он сейчас шептал, все гости, наверно, слышали.
Самсон Павлович рассмеялся в ответ, выхватил из рук хозяйки блюдо и направился в столовую. Мария Игнатьевна и Мезенцов шли следом.
Из-под синего бумажного абажура мягко лился свет в низкую широкую комнату, освещая увеличенную фотографию Марии Игнатьевны, снятую в день свадьбы.
— Придется тебе песню спеть, — сказал Игнатьев, обращаясь к секретарю бюро ячейки тракторной мастерской Афонину, державшему в руках баян.
Афонин стал отнекиваться, но Игнатьева не так-то легко было переспорить.
— Что ж, и на самом деле отказываться неудобно, — ответил Афонин и, усевшись у окна, начал перебирать лады баяна. Мезенцов любил сильный, чуть хрипловатый, но, как ни странно, потому еще более приятный голос Афонина.
Прекратились разговоры, замолчали самые яростные спорщики. Приятель Игнатьева, слесарь Бакланов, расчувствовавшись и подперев голову руками, вслушивался в знакомый напев старой рабочей песни.
Мезенцов хорошо знал Афонина, вместе с ним работал в бюро ячейки, но в такой праздничной компании встречал его впервые и теперь с любопытством разглядывал своего требовательного и строгого товарища.
Афонину было за тридцать. Залысины на висках увеличивали его и без того большой лоб. Волосы он аккуратно расчесывал на прямой пробор, но белокурые вихры, не поддаваясь никаким усилиям парикмахеров, упрямо торчали на висках. Очень сдержанный в разговоре, он редко смеялся, хорошо владел собой и в самом жестоком споре умел сохранить спокойствие и выдержку. Он и одевался по-особому — терпеть не мог обычных в то время толстовок, носил шляпу, любил хорошие галстуки, и ни разу не было случая, чтобы Афонин пришел на работу в плохо отутюженном костюме.
Мария Игнатьевна рассаживала гостей. Оказалось, что собралось на семейный праздник двадцать человек, а стульев и табуреток в доме всего восемнадцать, и не осталось места для пришедших позднее — Мезенцова и Самсона Павловича.
— Не беспокойтесь, хозяюшка, не беспокойтесь, — с обычной своей медлительностью проговорил Самсон Павлович. — Знаю, есть у вас тут ящик с книгами, вот мы на него и сядем.
Он придвинул ящик к тому краю стола, где сидел старый Игнатьев, и сел рядом.
Вино разливал Самсон Павлович. Он даже очки надел и рюмки подносил к самым глазам, боясь пролить каплю. Он помнил, кто какое вино предпочитает, и никого не обделил, а уж напоследок Дмитрию Ивановичу, Афонину и себе налил по стопке водки. Облизнув сухие губы, он сел на ящик с таким важным выражением лица, словно выполнил очень серьезное поручение.
Первый и единственный за весь вечер тост тоже произнес Самсон Павлович — очень он был деятелен сегодня, и лицо его излучало столько тепла и душевного веселья, что все радовались, глядя на неугомонного старика. Обычно молчаливый, сегодня он стал словоохотлив и очень хорошо рассказал о той поре, когда Дмитрий Иванович был еще просто Митяем и бегал босиком по заставским переулкам.
Однажды на заводе случилась беда: пришли полицейские арестовать рабочего, распространявшего прокламации в канун Первого мая. Нужно было задержать полицию хотя бы на десять минут; за это время рабочий успел бы уйти через другие ворота. Об этом случайно узнали Самсон и Митяй и решили — на свой страх и риск — помочь. Когда полицейские вошли в заводской двор, под ноги приставу бросился плачущий Самсон. Пристав споткнулся и упал. Он хотел схватить плачущего подростка, но Самсон вырвался из рук и побежал к кузнице с криком: «Вот он! Вот он!» Разъяренный пристав бросился за мальчишкой и догнал его в проходе между кузницей и конторой. Там на листах железа с краюхой черного хлеба в руке сидел Митяй, которому грозил железной палкой Самсон.
— Вот он! — кричал Самсон, указывая на Митяя. — Он меня обругал, теперь я ему задам.
Пристав избил Самсона, поколотил и Митяя и, сочтя это происшествие пустым мальчишеским баловством, направился обратно в мастерскую. Как смеялись и радовались своей выдумке приятели, почесывая спины, по которым погулял сильный, словно сталью налитый, кулак пристава! Ведь арестовать-то никого не удалось в тот день…
— Вот какие мы были с детских лет! — вздохнул Самсон Павлович, положив руку на плечо Игнатьева. — А теперь уже молодые орлята подросли. Того и гляди, придется и мне, старику, погулять на свадьбе Степана.
Степан раздраженно отставил в сторону рюмку: показалось, что добрейший Самсон Павлович подсмеивается над ним. Нехорошо! Ведь всего три часа назад состоялось примирение с отцом. Подумав, юноша подошел к Дмитрию Ивановичу и на ухо шепнул ему:
— Обидел меня Самсон Павлович.
— Разве он может кого-нибудь обидеть?
— Ты ему говорил, наверно, о том, что я хочу жениться.
Дмитрий Иванович внимательно посмотрел в глаза сына: