Командир экипажа, уже не молодой, пятидесятилетний летчик, объявил нам, что он является заслуженным полярным летчиком, с севером давно на «ты», а с северным начальством – тем более. И мы полетели.
Через несколько часов полета мы приземлились в Нарьян-Маре, столице Ямало-Ненецкого национального округа. На столицу этот населенный пункт был совсем не похоже, а больше походил на очень плохую русскую деревню.
Как и в Москве, аэродром полярной авиации в Нарьян-Маре представлял собой поле, поросшее травкой. Никаких признаков гостиницы, а также признаков других общественных зданий, здесь не было. Летчик объявил, что дальше лететь нельзя, так как погода нелетная, поскольку над Арктикой туман. И нас повели на ночлег в деревенские хатки, расположенные за ближайшим к аэродрому полем.
Дом, в котором нам предстояло пережидать непогоду, был обычным крестьянским домом, но с очень запущенным и неопрятным двором, переходящим в такие же неопрятные и запущенные комнаты. Однако хозяева этого дома оказались людьми приветливыми, немолодыми и было видно, что очень бедными. В доме была всего одна комната, в которой стояла железная кровать, стол и несколько деревенских лавок. Хозяева принесли и набросали нам на пол соломы, где мы и провели нашу первую ночь за Полярным кругом.
Всю эту ночь кто-то ползал по нашим интеллигентным телам, то ли это были тараканы, то ли мыши. Хозяева дома, видя наши мучения, на следующую ночь уже уступили свою кровать Инне с ребенком, а сами легли на пол, на солому, которую я уже освоил предыдущей ночью. В этом доме мы провели, наверное, трое суток.
Наш бравый летчик несколько раз в день забирался в самолет и по рации запрашивал разрешение на вылет. Нам он перед каждым выходом на связь хвастливо говорил, что вылет ему разрешат, поскольку он известный полярный летчик. Но вылет ему не давали, видимо ещё не наступили времена, когда аэродромы начали оборудовать навигационными приборами, огнями, диспетчерскими и так далее. В 1953 году на севере ничего этого еще не было.
После трех суток сидения в Нарьян-Маре, нам наконец-то, разрешили вылет, и мы полетели на остров Диксон, следующую остановку на нашем пути в Хатангу. На Диксоне опять была непогода, и опять нам пришлось сидеть рядом с аэродромом и ждать разрешения на вылет.
Там нас повели ночевать в домик побольше, в котором в большой комнате с несколькими кроватями одновременно ночевало много народу, человек 10-12. Из-за нелетной погоды на Диксоне застряло несколько самолетов и все люди, оказавшиеся вместе с нами на Диксоне, ночевали в одной комнате, как мужчины, так и женщины.
После Диксона у нас была еще посадка в устье реки Оби. По-моему, этот аэродром так и назывался «Устье Оби». Летчики такой аэродром называли «аэродром подскока», то есть там можно было приземлиться, если лететь дальше было невозможно. Вот такая была полярная авиация.
Через 10 дней мы, наконец, добрались до Хатанги, где узнали, что наши родственники нас уже разыскивают и, обеспокоенные, шлют одну радиограмму за другой.
Впервые в Хатанге
Наш прилет в Хатангу, посадка самолета на аэродром и прибытие в военный городок заслуживает отдельного рассказа.
Взлетно-посадочную полосу аэродрома как раз строила та военная часть, в которой мне предстояло служить. В день нашего прилета в Хатангу взлетно-посадочная полоса ещё была не готова. Не была она готова и много лет позже, когда я покидал Заполярье. Я думаю, что все дело в неправильной технологии такого строительства на крайнем севере. Так поверх вечной мерзлоты, из которой состоял грунт Таймыра, наши солдаты укладывали щебень, который уплотняли катком, а потом клали на него асфальт. В июле и августе температура воздуха в Хатанге доходила до 25-30 градусов, мерзлота под асфальтовым покрытием начинала таять и искать выхода, отчего на взлетно-посадочной полосе появлялись вспучивания и лужи. Для самолета, как садящегося, так и взлетающего, это становилось очень опасным.
Когда же мы приземлились в Хатанге, то аэродром был покрыт жидкой грязью сантиметров на двадцать, чего вполне хватило на то, чтобы мои ботинки погрузились в эту жижу полностью. К слову сказать, там все ходили летом в резиновых сапогах, а зимой в валенках.
Но мы, прилетев из Северной столицы, ничего этого не знали. Я был в брюках на выпуск и ботинках, а моя жена в туфельках, лайковых перчатках, в велюровом пальто и шляпе с вуалью. По поводу того, в каком виде мы приехали в Арктику, над нами потом еще долго смеялись.
Самолет, приземлившись, покатил по аэродрому, разбрызгивая из под колес жидкую грязь. Потом к самолету приставили маленькую лесенку, по которой я и спустился в эту грязь. Жена спускаться в холодную жижу не решалась.
