И еще один факт из моих странствований по Японии врезался в моей памяти. Несколько раз в больших городах меня останавливали внезапно японцы. Это были агенты тайной японской полиции. Рекомендуясь, они задавали мне целый ряд вопросов на английском языке: кто я, откуда приехал, зачем прибыл в Японию, куда держу путь и т. д. Иногда просили показать документы и после учиненного допроса отпускали. Признаюсь, что эти «беседы» мне были весьма неприятны и они мне изрядно портили настроение, тем более что у меня не было уверенности и в том, что за мною не установлена «слежка» по всем правилам филерского искусства.
Покинул я Японию с чувством большой неудовлетворенности: я видел одну из интереснейших стран Азии, но подойти поближе к японскому народу, хоть сколько-нибудь понять его мне не удалось.
Когда я вернулся из Японии, китайские суды уже функционировали. Но работали они весьма медленно. Этот непривычный для нас темп их работы объяснялся не только тем, что китайские судьи не считали нужным спешить с разбирательством дел, но также необходимостью посвятить очень много времени объяснениям сторон, которые вначале давались адвокатами на русском языке, а затем излагались переводчиками на китайском языке. Правда, эти переводчики кромсали наши объяснения самым безжалостным образом, и что собственно оставалось от наших заявлений и нашей аргументации, нам было неизвестно, все же судебные заседания длились гораздо больше времени, чем раньше. Эта томительная, порою мучительная процедура китайского суда, нас, русских адвокатов, чрезвычайно угнетала. По-видимому, китайское судопроизводство и судоговорение при помощи переводчиков действовали подавляющим образом также и на наших русских клиентов, потому что новые дела стали поступать к нам адвокатам, гораздо реже, чем прежде. В результате этих перемен в суде у меня лично адвокатской работы стало куда меньше. Редактирование отчета было мною закончено еще весною 1920 года, и у меня оказалось довольно много свободного времени, которое я посвящал своим занятиям в общественных организациях, а отчасти чтению книг, знакомивших меня с жизнью Китая и крайне интересовавшей меня дальневосточной проблемой.
В предыдущих главах моих воспоминаний я уже писал, что вскоре после приезда моего из Иркутска в Харбин я стал работать в некоторых еврейских общественных организациях. В 1919 году харбинские социалисты-революционеры решили объединиться и избрали партийный комитет, в состав которого вошли: Александр Ильич Погребецкий, Павел Владимирович Ровенский из политических каторжан, поселившихся в Харбине, как и доктор Шинкман, задолго до революции 1917 года, Д. Поздняков, пишущий эти строки, Лебедев и еще два-три человека, фамилии коих, да простят они меня, я забыл. Меня выбрали председателем комитета, и мы собирались чуть ли не каждую неделю.
Должен сознаться, что сейчас я уже не помню, какую конкретную работу вел комитет, но обмен мнений у нас всегда происходил довольно оживленно, главным образом о том, что в это время происходило в Европейской России, хотя нас немало интересовало и волновало и то, что творилось в Сибири после ареста членов Директории и установления диктатуры адмирала Колчака, и мы уделяли немало времени обсуждению вопросов, тесно связанных с постигшей этот близкий нам край трагедией.