В начале 1920 года, после крушения режима Колчака и нового завоевания Сибири большевиками, в Харбин прибыли несколько социалистов-революционеров, не пожелавших там остаться под коммунистической властью. Из них двое: Николай Сергеевич Калашников и Николай Петрович Пумпянский, были нами кооптированы в наш комитет, и должен отметить, что с их вступлением в нашу организацию заседания комитета стали много интереснее. Особенно содействовал оживлению наших заседаний Пумпянский. Обладая живым и острым умом и недюжинным ораторским талантом, он ставил на обсуждение комитета самые разнообразные темы. Он имел смелость критиковать не только тактику партии социалистов-революционеров, но также ее идеологию. Он часто поражал нас оригинальностью подхода к самым основам нашей программы, углубляя их или освещая с самой неожиданной стороны, и я, да и не только я, а также другие товарищи слушали его блестящие, хотя нередко еретические и софистические речи. Они будили мысль и красноречиво свидетельствовали о том, что всякая партийная программа, если она хочет остаться внутренне живой, должна подвергаться непрерывной проверке при свете самой свободной критики и с самым тщательным учетом жизненного опыта.
За невозможностью сноситься с центральным комитетом партии, который существовал конспиративно в советской России, мы поддерживали связь с краевым комитетом, находившимся в Чите. Из числившихся в этом комитете членов помню Владимира Мерхалева, Кононова и товарища, носившего кличку «дед». Фамилию его, к стыду своему, я забыл, хотя близко его знал и искренне любил.
Уезжая на летний отдых в Японию, я, естественно, прервал всякую работу в Харбине, как адвокатскую, так и общественную, но вернувшись обратно отдохнувшим, полный свежих сил, я ощутил потребность в такой деятельности, которая меня захватила бы целиком. Свободного времени у меня оказалось много, занятия в комиссиях Общинного совета и заседания эсеровского комитета не могли утолить моей жажды напряженной общественной работы, и я стал искать нового дела, которому я мог бы посвятить свои силы. И я это дело нашел. Не могу сейчас с уверенностью сказать, кому первому пришла в голову мысль открыть в Харбине Народный университет, мне ли, Ротту ли, или профессору Н.В. Устрялову, но помню хорошо, что мы трое этот проект обсуждали, его приняли и осуществили.
Открытие Народного университета было встречено харбинской публикой с энтузиазмом, особенно интеллигенцией и рабочими. Были объявлены четыре цикла лекций: Устрялов читал лекции, если память мне не изменяет, по истории общественного развития в России, Ротт по истории русской литературы, я взял себе тему – демократический строй в его историческом развитии. Привлекли мы также П.Д. Яковлева, бежавшего в Харбин после падения Колчака, и, если память мне не изменяет, он читал курс на тему «Крестьянский вопрос в России».
Первая лекция Устрялова прошла при необычайно повышенном, я бы сказал даже, торжественном настроении публики. Большой зал, где читались лекции и где могло поместиться около 600 человек, был битком набит, кроме того многие ушли разочарованные, так как попасть в зал не было никакой возможности. Слушала публика лекцию, затаив дыхание, а когда Устрялов кончил, аудитория ему восторженно аплодировала. Лекции Ротта, мои и Яковлева тоже проходили при переполненном зале. Особым успехом пользовались лекции Яковлева. Необыкновенная простота и ясность его речи, ее образность, ее изумительная доступность даже для малоподготовленных слушателей, буквально покоряли аудиторию, и я могу сказать со всей откровенностью, что он был любимейшим лектором.
Неизменным успехом пользовались также прекрасные лекции Ротта, который глубоко любил русскую литературу, чувствовал всю ее красоту и, что было всего важнее, умел заражать своей любовью всю аудиторию.
Посещали также охотно и мои лекции. Должен сказать, что моя тема оказалась куда более трудной, чем я думал. По первоначальному плану я имел в виду ознакомить слушателей с демократией как особой формой государственного правления. Предполагал я сначала охарактеризовать государственный строй античных демократий, затем остановиться на отличительных чертах средневековых демократических и полудемократических государственных образований и, наконец, дать подробный анализ государственного строя современных демократий.