Снимая комнату у Гринца, я был избавлен от забот о пище и крове, так как к моим услугам были все удобства, какими располагал сам Гринц, не говоря об атмосфере доброжелательства и дружбы, которая меня окружала.
Была у меня в начале 1920 года большая тревога за свою семью, от которой, как я уже упомянул, я был совершенно отрезан. Но к осени 1920 года эта тревога в значительной степени улеглась. От некоторых приезжавших в Харбин из Иркутска и из Сибири советских представителей, уполномоченных Внешторга, кооперативов и других учреждений – моих старых знакомых, я получал довольно подробные сведения о своей семье. Вести были не очень веселые. Моя жена и дети познали сладость «уплотнения». Правда, я занимал довольно просторную квартиру, но в нее вселили около десяти человек, и она превратилась в шумное общежитие со всеми его отрицательными сторонами. Было трудно, очень трудно с пищевыми продуктами. Военный коммунизм со всеми своими насилиями и грабительскими приемами проник в глубь Сибири, и крестьяне прекратили подвоз продовольственных продуктов в города. В тех же редких случаях, когда они привозили эти продукты, они отказывались брать обесцененные до крайней степени советские деньги. Они с презрением смотрели на советские «лимоны» (мильоны) и соглашались продавать мясо, масло, хлеб, муку, зелень и так далее только в обмен на вещи – на платье, мебель, скатерти и так далее. Один крестьянин не прочь был даже взять у моей жены в обмен наш беккеровский рояль – очень он этому крестьянину понравился, но, к его большому сожалению, жена не имела ни малейшего желания отдавать рояль. Было еще много, очень много других лишений, но все лица, передававшие мне эти вести, в один голос утверждали, что жена и дети необычайно мужественно переносят все невзгоды, и просили меня не волноваться за них и не беспокоиться, так как им живется не хуже, чем другим.
Само собою разумеется, что я всячески старался облегчить их положение и оказывал им помощь какую только мог: посылал им деньги (золото), продукты и даже вещи, – находились добрые люди, которые брали на себя риск доставлять все это моей семье, и доставляли.
Словом, могу сказать, что в первые месяцы 1921 года я переживал полосу несомненного благополучия и относительного душевного успокоения. Зато в последующие месяцы этого года и в 1922 году на мою долю выпало столько тяжелых переживаний как общего характера, так и личного, что былое благополучие казалось далеким прошлым.
Уже летом 1921 года к нам стали приходить странные вести о разразившемся в России голоде. Поначалу не хотелось этому верить: думалось, что слухи о голоде преувеличены; к несчастью, действительность превзошла самые фантастические слухи. Безумный опыт военного коммунизма с его грабительскими приемами, с «изъятием излишков», с заградительными отрядами, с его истребительской политикой по отношению к крестьянству довели Россию до небывалой катастрофы. Вызванное военным коммунизмом полное расстройство сельского хозяйства, равно как паралич промышленности и торговли, вконец разорили страну, и когда начался голод, большевистская власть оказалась совершенно неспособной бороться с этим страшным бедствием, и сотни тысяч, миллионы людей умирали от самого ужасного бича человечества – от голода.
И тут я должен отметить, что жившие в Харбине выходцы из России очень мучительно переживали это постигшее их родину большое несчастье, и они организовывали помощь голодающим в самых разнообразных формах. Особую отзывчивость при организации этой помощи проявили харбинские евреи. За давностью времени я уже не помню точно, в какие формы она вылилась и каковы были ее размеры, но некоторые данные у меня сохранились в памяти. Возникшим в Харбине еврейским обществом по оказанию помощи пострадавшим от голода было собрано около 130000 иен, и на эти средства в голодающие районы посылались транспорты хлеба, разных сортов крупы и так далее. В городе Елисаветграде на средства харбинских евреев была открыта особая столовая, где кормили голодающих детей. Фирма братьев Соскиных пожертвовала в пользу голодающих Самарской губернии целый поезд (33 вагона) с хлебом, причем большевики разрешили служащим фирмы не только сопровождать поезд, но даже распределять на месте прибывший хлеб.
Надо ли отметить, что ужасы свирепствовавшего в России голода нам причиняли глубокие нравственные страдания и совершенно лишали нас покоя.
На фоне этого общего сочувствия несчастной, гибнущей от голода России выделяется один факт, который оставил глубокий мучительный след в моей душе. В беседе с приезжим коммунистом один мой хороший харбинский знакомый как-то коснулся трагической темы о голоде в России и сказал приблизительно следующее: «Какое страшное несчастье обрушилось на русский народ. Ведь мильоны и мильоны людей погибли от мучительной голодной смерти. Какой это ужас». И на этот крик души чуткого к людскому горю человека коммунист невозмутимо ответил: «Да, мильонов около десяти вымерло, но ничего – русские люди плодовиты, народятся другие».