Странник полностью

– Найдем способ.

– Я в тебя верю, – слабо улыбнулся он. – Тогда до встречи.

Она подняла руку, на мгновение коснувшись его плеча, и снова отдернула ее. Его глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть бледный, как луна, круг ее лица – Ли Минь не отрывала взгляда от куртки, которую украла для него всего несколько часов назад.

– А что бы ты делал… если бы она осталась жива? Если бы нашел ее?

Он не мог произнести имя Этты вслух, оно кололо язык в той же степени, в какой цвело в сердце.

– Думаю… теперь это не имеет особого значения. Если мне не представится случая, передай Софии: я сожалею, что все так получилось. И я надеюсь, что, она поймет.

– Поймет, конечно. Еще и восхитится хитростью, с какой ты уничтожишь старика, – заверила Ли Минь, смещаясь в сторону окна, через которое влезла. – Но она раскрошит врата ада и вытащит тебя оттуда за горло, если ты вздумаешь умереть.

Это уже не обсуждается. Но ему было приятно знать, что София ни за что не даст заковать себя в клетку в своем родном двадцатом веке. Она проложит себе дорогу к той независимости, что так долго не давалась ему. Как же он ошибался, считая, что их непростой союз будет держаться только на взаимной ненависти и отвращении.

Он ошибался не только в этом.

Решив не идти вниз мимо роскошных особ, готовых протанцевать до утра, и мимо остывающей кухни, он начал подниматься. Ступеньки недовольно ворчали под его весом, а он медленно карабкался на чердак, служивший ему домом в далеком детстве.

Потолочная балка едва не снесла ему голову. Николас втянул воздух от удивления и досады и зашел в каморку, сгибаясь как старик, чтобы не ободрать спину об изнанку кровли.

Айронвуд, должно быть, перестроил дом: не могли же стропила быть такими низкими, сжимая чердак до того, что в него приходилось вползать. Николас пытался вспомнить, приходилось ли его матери или другим пятерым рабам, спавшим в этой комнате, ужиматься, заходя в нее, чтобы поместиться в отведенной им клетушке.

Сейчас на полу не было никаких подстилок, только кровать, примостившаяся у стены под окном. Солома торчала из дыры в матрасе, проделанной какой-то трудолюбивой крысой. Пол покрывала годами не метеная пыль.

Комната обвивалась вокруг него, почти неузнаваемая с его нынешнего роста, поэтому Николас встал на колени, пытаясь вызвать хоть подобие воспоминаний, понять, как могла эта конурка когда-то казаться целым королевством. Как часто он сидел у низкого мансардного окна, глядя в широкое бледное небо над крышами, казавшееся сквозь стекло мучительно бескрайним. «Не потому ли, – подумал Николас, – Айронвуд выделил им именно чердак, а не погреб, чтобы показать: все в их жизни так и останется недосягаемой мечтой».

Паучьи сети тянулись из угла в угол, ловя хрупкий лунный свет. Время вокруг него заскользило, сдирая годы, затягивая трещины в полу, стирая потертости на стенах, вновь наполняя комнату мягким светом свечей и шепотом жизни. Постель по-прежнему пахла запомнившейся на всю жизнь смесью крахмала, кожи и мастики. Даже в этом крошечном убежище им было не убежать от своей работы. Они в ней жили.

Николас сел на кровать и, наконец, приготовился писать послание Холлу левой рукой. Но после приветствия замер, на зная, что еще сказать, кроме «У меня все хорошо. Найду вас, как смогу». И то, и другое было ложью, причем невыносимой. Но, даже если сам Айронвуд не взломает печать, чтобы прочесть письмо, это сделает кто-нибудь из его подручных, передав все наверх. Поэтому он просто скажет Холлу все, что ему остается: слова благодарности.

Благодарю за все, что вы сделали для меня. Меня предупреждали, что, став слишком сентиментальным перед лицом непредсказуемой развязки, потом можно сильно пожалеть, но с моей стороны было бы свинством не воспользоваться случаем выразить вам по меньшей мере это. Я прожил жизнь, полную счастливых возможностей, благодаря щедрости вашего сердца. И никогда не перестану бороться за то, чтобы быть человеком, что ценит качества, примером которых вы столь любезно служили. Если существует путь назад, я найду азимут и прибуду не мешкая. Н.

Николас сложил бумагу и засунул за пазуху.

Как странно, будучи у самого конца пути, обнаружить себя в том месте, где он начинался, увидев его словно бы в первый раз. Вспомнить вялый бунт, каждый раз зарождавшийся в нем при мысли о непознанном мире, лежавшем за этими стенами.