Слова опалили кожу Николаса, словно пожар, прожигая до мяса и костей. Пражская Ведьма, конечно. Каким же он был дураком! Знай он с самого начала, что она – прирожденная мошенница, он бы внимательнее анализировал ее слова. «Согласно последнему отчету, который я получила, один из Тернов, да, по-прежнему владеет астролябией…».
Как аккуратно сказано! Не ослепи его собственное отчаяние, он бы, возможно, и услышал, что она не договаривала. «Согласно последнему отчету». Не «сейчас».
Женщина была страшной тварью, подбиравшей и взвешивавшей слова с тщанием, с каким ювелир покупал бы особенно дорогие камни. Отвратительной, да, но и без сомнения хитрющей. Не отрави она его, он бы, пожалуй, испытывал к ней уважение – самую малость. Неудивительно, что она пережила даже правление Айронвуда. Она была тем редким черным телом, что живет тем, что заманивает свет пролететь мимо, а само питается тенями и коварством.
– Тебе нужно время все обдумать, я понимаю, – добавил Айронвуд. – Но у нас его нет. Ты… Мне нужно сказать тебе кое-что, но мои слова не должны покинуть эту комнату. Я не потерплю паники в наших рядах, а у тебя, я знаю, как и у меня, преобладает логика.
– Все эти годы у меня был сильный соперник в борьбе за астролябию…
– Терны, – перебил его Николас.
– О, нет. Тот, у кого нет имени, но кто жил многие поколения. Думаю, он один из первых путешественников во времени, ибо о нем нет ни единого упоминания в летописях, кроме легенд. Он разыскал другие копии астролябии и выпил их силу. Но еще и эту он получить не должен.
Николасу снова пришлось выслушать легенду об алхимике и его детях, сохраняя каменное лицо. Кольцо на пальце полыхнуло жаром.
– Но почему этот Древний так ее ищет? – наконец спросил Николас. – И почему, помимо ваших собственных целей, так важно не дать ему ею завладеть?
Айронвуд опустился на кровать, глядя в огонь.
– Существует, я уверен, магическая формула – заклинание, позволяющее высосать силу из астролябии и напитать его ею, отчего его жизнь продлевается далеко за естественные пределы. Но сама астролябия от этого разрушается: остается лишь пустая скорлупа. А этого допустить нельзя.
– Почему?
Рассказ Сайруса не противоречил объяснениям Римуса Жакаранды, но в нем был и оттенок беспокойства, заставлявший задуматься: не было ли тут замешано нечто большее? Нечто худшее.
– А потому, что если легенды, хранимые нашей семьей, верны, уничтожение астролябии не просто вернет временную шкалу к исходному варианту… оно также вернет каждого путешественника в его истинное время и навсегда запечатает все проходы.
Кинжал выпал из рук Николаса. Разум швыряло, как щепку, в буре открывающихся возможностей.
Но страх – скользкая, липкая оболочка вокруг слов Айронвуда – рисовал портрет правды, ибо каким бы Николас ни видел старика раньше, испуганным он никогда не был. И уязвимым.
Поздно ночью на море Холл частенько будил их с Чейзом и поднимал на палубу, учил определять звезды и ориентироваться по ним. Однажды, растянувшись на спине, покачиваемый волнами, Николас увидел падающую звезду, осветившую небо своей скоростью и ярким сиянием.
Новая мысль промелькнула у него в голове столь же эффектно.
Мало отнять жизнь этого злодея. Корень бед таился во всех семьях путешественников, в их истории. Придет другой жестокий человек, повысив градус дикости, чтобы заполнить оставшуюся после него пустоту, и все опять окажутся ввергнуты в новый хаос. Лучше покончить со всем этим раз и навсегда – уберечь их семьи и весь мир от того горя, которое разрывало его сейчас.
Он не мог спасти ее и при этом уничтожить Айронвуда. Даже будь у него время выкрасть астролябию и сбежать – неровное биение его сердца, усилие, с которым он удерживался на ногах, сходились к одному: если он не убьет Сайруса, долго он не протянет.
А убивать он не станет.
Это все, что он может сделать, чтобы по-прежнему жить по своему выбору. Это будет хорошая, достойная смерть. На таких условиях он готов сдаться.
Он снова увидит их. Маму. Друзей, погибших в море.
