У него не укладывалось в голове, почему ее так жестоко избили, если она была добровольной участницей предательства. Но, учитывая ее характер, было легко найти подходящее объяснение и отмахнуться от сомнений. София обладала необычайно могучим талантом будить в окружающих все самое худшее, и это пробудило в нем его собственные безобразные, бессердечные подозрения. Тогда он отмел сомнения, придя к жестокому выводу, что она сказала или сделала нечто, спровоцировав их, словно кто-либо мог заслуживать такой судьбы.
Ли Минь стояла на ступеньках так тихо, что пока она не испустила низкий сочувственный вздох, он забыл о ее существовании. Она стояла на краю круга света от фонаря, но ее мрачное выражение лица, казалось, принадлежало окружающей тьме.
Однако китаянка ничего не сказала, продолжив подниматься. Николас схватил ручку старого ржавого фонаря.
– Это тебе не нужно?
Ее голос прилетел к нему тихий, как воспоминание.
– Я всегда нахожу дорогу в темноте.
Ли Минь подняла плечом тяжелую каменную крышку, отодвигая ее в сторону. Ручеек холода сбежал по ступенькам и уютно устроился в гробнице на те несколько мгновений, пока крышку снова не задвинули.
Николас снова сжал Эттину сережку в пальцах и мучил металлическую петлю, катая туда-сюда, как заведенный.
– Если я… умру… прости, – голос Софии не был даже бледной тенью шепота, но он хорошо ее слышал. И понял.
– Не глупи, – сказал он, копируя ее чопорный тон. – Все, как я говорил тебе раньше, в Дамаске: я не позволю тебе умереть.
Ее ответом стало молчание.
«Мы, все мы, еще и странники в наших собственных путешествиях…»
София никогда бы не стала участницей путешествия, совершаемого им с детства: к свободе, которой его лишили. Но, как Этта стала спутницей его сердца, так София стала мечом на поясе Николаса в его нынешней экспедиции. С этой минуты и до тех пор, пока их пути не разойдутся, в ее распоряжении будет его доверие и его клинок.
Николас прислонился к ближайшей стене, впитывая холод камня горящей израненной кожей, и закрыл глаза. Какое-то время он просто вдыхал. И выдыхал. Верил и не верил. Доверял и не доверял. Сомневался и нет. Качался на волнах своих эмоций, как они с Чейзом любили делать, переворачиваясь на спину и глядя в небо. И в таком положении, в городе мертвых, он, наконец, заснул мертвецким сном: без сновидений и тяжести на душе.
Бывает такая усталость, что застревает в теле, словно яд, превращая даже простейшие задачи, как поднять голову, в невозможные. Сознание Николаса, кажется, схлестнулось с потребностями его тела. Он испуганно проснулся, чувствуя себя запертым в пьяном оцепенении. Тихие голоса приплывали туда, где он лежал пластом, завиваясь вокруг дергающей болью правой руки. Фонарь притушили, в глазах все расплывалось, но он вылепил из мрака фигуру Ли Минь, прислонившуюся к стене с головой Софии на коленях.
– … это так необходимо?
– Да, – услышал он голос Софии. – Я сейчас очень слаба, как видишь.
– Вижу, – сухо ответила Ли Минь. – «Слабая» – то самое слово, которым я бы описала тебя, учитывая, как ты бежишь оружия и падаешь в обморок при виде капли крови.
– Не имею ни малейшего представления, на что вы намекаете, – чинно заявила София. – Я еще могу умереть.
– Ой-ой! – прошептала Ли Минь. – Как же я могу не допустить этого?
София, очевидно, раздумывала над этим, потом приподняла руку, лежавшую на груди.
– Проверь мой пульс еще раз. Потрудись посчитать его… несколько минут.
Он снова «поплыл» под тихий счет Ли Минь: один, два, три, четыре…
В следующий раз он проснулся от криков.
Они долетели до него издалека, приглушенные, но полные муки. За то мгновение, пока его сознание стряхивало сон, голоса превратились в живых, дышащих существ. Николас взвился с пола, расшибая голову о низкий поток и обдавая себя дождем штукатурки.
– Ш-ш-ш!
София не спала, сидела прямо, опираясь о стену. Ее темные глаза не отрывались от него, пока она пыталась протянуть ему надкушенный ломоть хлеба. Николас принял его с жадным облегчением, отрывая себе большой кусок, и принялся рассеянно жевать, переключившись с остро необходимой еды на маленькую фигурку у подножия лестницы.
С мечом, добытым Николасом в Карфагене, в одной руке, и кинжалом в другой, Ли Минь стояла, держа одну ногу на ступеньке, не отрывая глаз от входа наверху.
– Что там? – прошептал он, подходя и становясь рядом. Крики действовали ему на нервы, руки, скользкие от пота, сжимались в кулаки. – Кто там?
Ведь не… Аройнвуды же?
– На нас охотятся, – объяснила Ли Минь. Глаза ее казались черными при тусклом освещении. – Ешь и надень то, что я тебе принесла. Мы не выйдем в ближайшее время, но когда двинемся, двинемся быстро.
Николас не послушался, поднимаясь на две ступеньки выше, чтобы получше расслышать борьбу снаружи – влажные удары плоти и пронзительные вопли проникали даже сквозь самые толстые камни гробницы.
– Что – кто – там? Ты ведь знаешь?
Ли Минь вытерла пот с бровей, оглядываясь на Софию.
