Приятели рассмеялись. Когда они, хохоча, откинулись назад, Софи воспользовалась моментом, чтобы подлить им чаю, не показывая явно своего любопытства. Ханс понял, что она осуждает их не за то, что они секретничают, а за то, что не привлекли ее к предосудительным разговорам, которые она так любила. Мы говорили, шепотом пояснил ей Ханс, пока она наливала чай, а ее декольте уступило им несколько сантиметров дистанции; и говорили тихо, чтобы не оскорбить твоего отца, как раз о том, насколько неизбежным оказалось несуществование Бога. Надеемся, ехидно добавил Альваро, что не оскорбим этим и вас. Знаете ли, ответила Софи, любая девочка-подросток иногда впадает в религиозный пыл. А потом? спросил Ханс. А потом, Софи улыбнулась и выпрямила спину, потом навсегда перестает им страдать. Чем страдать, дочь моя? поинтересовался господин Готлиб, внимательно задрав усы. Головной болью, отец! быстро обернулась она, вы помните, какая это была маета, мои головные боли?
И что же, господа? спросил профессор Миттер, уверенный, что оба они все это время критиковали его взгляды. Если коротко, ответил Ханс, нам кажется, господин профессор, что католическая и протестантская религия зиждутся на равноценных категориях: одна цитируют незыблемый институт, другая — непререкаемую книгу. Ну что ж, сказа-ла Софи, стараясь не дать профессору почувствовать себя загнанным в угол, последним руководствовался и Дон Кихот. Да, согласился Альваро, но ему хватило сообразительности найти себе оруженосца, никогда не читавшего рыцарских романов.
Они соединяют руки вверху, первая фигура, отводят их назад, изображая нечто вроде купола над головами, а в это время свободная рука кавалера очерчивает дугу вокруг ее изогнутой талии, вторая фигура, теперь обе руки расположены друг против друга, он тянет вперед носок, словно ощупывая почву, она делает шаг назад, словно предостерегая: «не спеши», третья фигура, но вдруг она уступает, слегка встряхивает волосами и, вытянувшись в струнку, ждет, пока он нагнется и перехватит, боже, как это сложно! думал Ханс, кто же в состоянии все это проделать? и перехватит одну ее руку через плечо, а вторую — внизу, четвертая фигура, и таким образом теперь он оказывается почти в ее власти, согнутый скобой, и она секунду удерживает его, захваченного со спины, по крайней мере, до тех пор, пока он не выпрямится, пятая фигура, но как ему удалось выпрямиться? как ему это удалось? думал Ханс, что он сделал с руками? образовав изящное кольцо, когда его предплечье опустилось на ее предплечье, и оба снова оказались друг к другу лицом, с перекрещенными руками, как любовники во время тоста: твой бокал — мой бокал, мой бокал — твой бокал (Ханс нервно стискивает свой бокал), и, наконец, шестая фигура, разворот завершен, объятие сомкнулось, его рука образует дугу вокруг ее шеи и дотрагивается до ее подмышки (он дотронулся до нее! мерзавец, он до нее дотронулся!), она с оттяжкой скользит каблуком назад, а кавалер замирает в горделивой позе, удерживая равновесие и упираясь кончиком туфли в этот чертов бальный паркет «Зала Аполлона»: Софи закончила танцевать аллеманду с каким-то незнакомцем.
Ханс расхрабрился и набрал побольше воздуха в грудь. Прежде чем подойти к Софи, он несколько раз повторил заготовленную фразу, стараясь привыкнуть к ее звучанию и побороть стеснение. Софи заметила его краем глаза, но притворилась, будто ничего не видит, и напустила на себя рассеянный вид, не забыв, однако, поправить вырез платья и непослушный локон, который, не желая больше изображать басовый ключ на ее щеке, норовил пощекотать ей ухо. Софи удивилась — как будто удивилась, — когда Ханс дотронулся до ее руки, похожий на человека, который звонит в дверной колокольчик с единственной мыслью: «О, хоть бы кто-нибудь оказался дома!» Дорогой Ханс, проворковала Софи, как приятно тебя видеть, а я уже решила, что ты не придешь, даже и думать о тебе перестала.
Ханс еще раз прокрутил в голове подготовленную фразу, а затем довольно громко ее произнес, слегка прикрыв глаза. Собственный голос показался ему иерихонской трубой. Научи меня танцевать, сказал он. Я пришел попросить, чтобы ты научила меня танцевать.
Глаза Софи загорелись, кожа над верхней губой покраснела, локон снова вышел из повиновения. Обхватив руками талию, она слегка побарабанила по ней пальцами, ощущая легкую щекотку. А потом сказала: Почему же ты не сказал об этом сразу, неразумный человек?