Господин Готлиб вскоре вернулся, сел и стал возиться со своей трубкой, в то время как профессор Миттер уже обсуждал с Хансом тему религиозности. Профессор соглашался, что Реставрация привела к избытку ее публичных проявлений, но полагал, что дело можно исправить, если вернуться к разоблачающим истокам Реформации. Ханс говорил о том, что Европа упустила выгоднейший шанс развить систему светского образования. (При слове «светского» Ханс посмотрел на господина Готлиба и набожно ссутулил плечи, как бы произнося «благочестивого». Софи отвернулась, чтобы скрыть улыбку: Ханс явно ее передразнивал.) Не вижу в этом ничего странного, говорил профессор Миттер, имея в виду репрессии Бонапарта против религий. В этом самом городе, еще в те времена, когда были молоды мои родители, проживало большое количество протестантов, и у них была своя Высокая церковь. Богослужения в ней прекратились, когда по вине фанатика-князя лютеранам пришлось покинуть Вандернбург. Здесь происходило то же самое, что и в Мюнхене: народ начинал бесчинствовать, как только в Святую пятницу раздавались колокола протестантов. Дорогой профессор, возразил господин Готлиб, извините, но вы знаете, что бывало и наоборот. Бог свидетель, я глубоко сожалею о том, что произошло с вашими почтенными родителями, но не будем забывать, что и мы, католики, терпели притеснения. Кхм, вмешался господин Левин, если уж говорить о притеснениях, то имело бы смысл сказать, что сыновья Моисеевы… Господа, улыбнулась Софи, украдкой глянув на Ханса, согласимся, что мы все взаимно притесняли друг друга. Кто хочет пирожного?
Теперь в Вандернбурге, сокрушался профессор, заглотив пирожное, празднуют только светские праздники, обрядив их в личину религиозности. Такие праздники лишь разжигают страсти и способствуют самой развращенной, уж вы мне простите, распущенности. Веры в них давно уже нет, сплошной балаган. Профессор, сказал Ханс, а вам не кажется, что истинного благочестия никогда не бывало в избытке? Возможно, кое-кто из князей искренне увлекся лютеранством. Но я могу себе представить, что идея экспроприации церковных земель им тоже не претила. Вы, возразил профессор Миттер, все никак не можете преодолеть свой вульгарный материализм. Ведь Лютер разоблачил современную ему эпоху. Выставил Ватикан на всеобщее обозрение в одном исподнем. Показал его лживость. Подсунул ему зеркало под нос. За это был объявлен вероотступником и отлучен от церкви, таковы исторические факты. Уважаемый профессор, сказал господин Левин, я весьма далек от того, чтобы защищать римскую апостольскую догму, в свою очередь весьма далекую, как вы знаете, кхм, от моих идеалов. Но давайте признаем, что не все было бунтарством, что на фоне атак на католическую церковь эта реформа оказалась для северных князей, кхм, выгоднейшей затеей. Вспомните, что не кто иной, как Лютер, посоветовал князьям истребить крестьян, взбунтовавшихся на его же идеях. Это тоже история. Вы, сказал профессор Миттер, рассматриваете эти события слишком персонифицированно. Как и все мы, заметил Ханс, как и все мы. Ведь именно это вы называете свободным изучением, не так ли?
Госпожа Питцин следила за спором с нарастающей досадой. Она вспомнила своего обожаемого исповедника, стиснула в руке ожерелье и предложила: Господин профессор, почему бы вам не побеседовать на эти темы с отцом Пигхерцогом? Он, как и вы, человек эрудированный, утонченный и не щадит себя ради своего прихода. Хотя доктрины вы исповедуете разные, но я уверена, что вам было бы интересно (этот господин, сударыня, перебил ее профессор, чинуша и торговец индульгенциями), не будьте так несправедливы к отцу Пигхерцогу, он истинный утешитель и наставник для многих верующих. И я с этим согласен, кивнул господин Готлиб, Софи, а кстати! как давно ты ходила на исповедь? (ах, отец, вздохнула Софи, кабы было на это время!), в таком случае сходи в одно из ближайших воскресений (отец, хочу напомнить вам наш уговор, воспротивилась Софи, что я сопровождаю вас к воскресной мессе, а вы, в свою очередь, не требуете от меня большего), помню, помню, но хотя бы разок, хотя бы изредка, тебе ведь не (отец, проворковала Софи, у вас совсем забилась трубка, принести вам еще табаку?).
Взглянув на свои усы, которые, казалось, самостоятельно дымились, господин Готлиб пророкотал: Бертольд, табаку.