В тот вечер Ханс не освоил азов парных танцев, не приобрел чувство ритма и координацию движений, не постиг фигуры менуэта, но полюбил танцевать. При каждом шаге упругих, легких ног Софи он наслаждался столкновением их ступней, касанием лодыжек, перекрещением ног, сближением бедер. Он заметил, как менялось в зависимости от дистанции пожатие их рук. Мелодии звучали одна за другой, но он старался сосредоточиться не столько на ее указаниях, все равно невыполнимых, сколько на шелесте платья, на сходившихся и расходившихся складках юбки, на похрустывании корсета, пружинившего при каждом движении и распалявшего аппетит. Одно из двух: либо он сильно ошибался, либо эта дрожь в руках была не только его дрожью.
Они вышли втроем, Софи, Ханс и Эльза, и направились к очереди за экипажами. Софи и Ханс шли впереди, увлеченные беседой. Эльза задумчиво плелась сзади. Ханс чувствовал, что лицо у него холодное, как лед, лоб влажный, поры расширились, воздух жжет легкие огнем, а голос срывается на хрип. Но особенно он чувствовал бродившие во всем теле флюиды эйфории, ощущение какой-то твердой уверенности. Разве он пьян? Да, и пьян тоже.
Им не скоро удалось получить места в ландо. Ханс решительно настоял на том, что заплатит за всех, и тут же мысленно подсчитал, что при таких расходах его сбережений хватит не больше чем на пару недель. Вознице жалко было упускать плату за четвертое место в экипаже, и он предложил им втроем как-нибудь уместиться с одной стороны, а напротив посадил еще одну пару. Софи разрешила Хансу себя подсадить: их пальцы переплелись и тут же расплелись, но ощущение от мимолетного прикосновения осталось. Как только Софи наступила на подножку, экипаж со скрипом наклонился, устало соглашаясь уступить.
Эльза со строгим, осуждающим выражением лица смотрела в окно. Софи сидела посередине и улыбалась, касаясь краем юбки узкой оторочки Хансовых брюк. Дорожные колдобины бросали экипаж из стороны в сторону и раскачивали пассажиров. Эльза изо всех сил прижималась к дверце ландо, но места на скамье было мало. Экипаж так трясло (ведь правда?), рессоры были так изношены, брусчатка так разбита! Ханс немного оттопырил колено и уперся им в стенку экипажа, что позволило ему сместить равновесие в сторону центра. Софи сдержанно вздыхала и, не меняясь в лице, позволяла ему то и дело к ней прижиматься. Временами — по вине какой-нибудь выбоины или резкого поворота — Ханс наступал ей на ногу или она наступала на ногу ему, и тогда один просил прощения у другого, а тот спешил заверить, что все в порядке, что это нормально, если в одно ландо запихали пять человек, о чем уж тут говорить. Но извинения принимались с таким жаром, что временами тот, кому наступили на ногу, сам наступал на ногу наступившему, и извинения менялись направлением одновременно с ногой, рукой и бедром. Они снова приваливались друг к другу, ах, простите мне мою неуклюжесть! ну что вы! я сам виноват! их смех становился все более заливистым. Брюки Ханса натягивались. Стекло с его стороны запотевало. Под пышной юбкой Софи, в гуще нижних слоев, ноги в белых ажурных чулках сжимались все плотней и плотней.
Ханс не относился к тем мужчинам, у которых чувственность и интеллект никак не связаны друг с другом. Наоборот, чем сильнее разгорался его плотский аппетит, тем заметнее становилась и диалектическая ненасытность. Это особенно восхищало Софи. Обычно все, кто за ней ухаживал, либо очень быстро оставляли в стороне все разговоры о книгах (подобная стратегия поначалу вызывала в ней интерес, а затем начала раздражать), либо сразу исключали из общения всю литературную мороку, дабы сконцентрироваться на неудержимой страсти (нахрапистость в целом была ей приятна, но быстро надоедала). Поэтому Руди ухаживал за ней с бесконечным терпением, необходимым не для того, чтобы преодолеть какие-то сомнения, а для того, чтобы она не лишила его возможности себя покорять. Софи считала, что ей хорошо знаком немудреный арсенал мужского флирта и склонность сильного пола скорее отделять одно от другого, чем объединять все вместе (либо — речи, либо — плоть), не смешивать одно с другим воедино, ибо всему свое время (глагол — преамбула, желание — дискурс). Ханс же, казалось, и общался с ней, и желал ее одновременно. Окружал ее вопросами, зажигал словами. Такими же были их ежедневные записки друг другу. Поэтому Софи прекрасно понимала, что горячность, с которой он спорил в тот момент о Греции, пылкость, с которой спрашивал ее мнение, были не прелюдией, а самой атакой, осмысленным желанием. И во всех этих общих рассуждениях Софи уже не могла не замечать попыток ее соблазнить.
Каждую пятницу, ровно в десять, господин Готлиб и Руди уходили в кабинет, чтобы выпить коньяку и обсудить свои будущие отношения зятя и тестя, так как оба считали, что эти приватные беседы способствуют укреплению заключенной помолвки. А в это время в гостиной каждую пят-ницу, начиная с десяти часов и одной минуты, Ханс становился все более смелым в речах, все более порывистым в движениях.