Уважаемый профессор, улыбнулся Альваро, уж не адвокат ли вы Игнасио де Лусана[69]? Лутсан?? удивился профессор Миттер, не знаю такого! Да это и не нужно, ответил Альваро, вы его точный саксонский портрет! Я не знаю, интуитивно обиделся профессор Миттер, как это звучит по-испански, господин Уркио, но позвольте заметить, что по-французски то, что иные из вас защищают, называется culte à la pose[70], именно так. Послушайте, профессор, снова заговорил Ханс, все еще пребывая в эйфории после недавно перехваченного взгляда Софи, совершенно ясно, вычурной поэзии нам хватает. Но исправляется это не соблюдением традиций, а нонконформизмом. Возможно, с эстетической точки зрения бунтарство наивно, однако нонконформизм кажется мне неизбежным. Беда хорошего вкуса в том, что он идет на поводу авторитетных мнений. Он не идет на поводу, возразил профессор Миттер, он отвергает. Отвергает оригинальничание, поверхностные выдумки. Как я уже говорил, лучший способ стать оригинальным — поучиться у классиков. Хорошо, согласился Ханс, но ведь классики дерзали! А самые гениальные дерзости прошлого сегодня мы называем торжеством гармонии, верхом изящества и бог весть как еще! Я не против классиков, профессор, этого не хватало! я против подражательства. Ваши любимые древние никому не подражали, так почему же мы должны им подражать? ведь рано или поздно любой подражатель предает свой эталон. Нет сомнения, вздохнул профессор Миттер, что господину Хансу великие эталоны скучны, они слишком ничтожны для его изощренного ума. А между тем еще со времен Аристотеля, заметил господин Левин, поднимая указательный палец, искусство всегда базировалось на нормах. Я не согласен, возразил Ханс. Стало быть, теперь, слегка разозлился профессор Миттер, нашему молодому литератору уже и нормы не кажутся необходимыми? Необходимыми — нет, сказал Ханс, неизбежными — да. Меня интересуют не необходимые литературные нормы, поскольку они устанавливаются принудительно, а неизбежные — то есть те, которые каждый находит для себя в процессе сочинительства. Первые диктуются предубеждениями, вторые — личным опытом. Вы забываете, возразил профессор, что любой личный опыт питается коллективными традициями, общими принципами, живущими так долго благодаря… Я не забываю, перебил его Ханс, потому что это тоже неизбежно. Но одно дело знать, что эти принципы существуют, а другое — их воспроизводить. Гораздо приятнее им не подчиниться и попробовать их изменить.
(Изменить принципы? не подчиниться? приятнее? думала Софи, поднося госпоже Левин блюдо с канапе.)
Я говорю, продолжал Ханс, не о замене одних норм другими. Моя высшая цель, будьте покойны, профессор! не в том, чтобы новые поколения крушили все прежние принципы и устанавливали собственные догмы. Мне хотелось бы избежать любой предопределенности, создать представление о стиле как о бесконечном поиске, понимаете? Вы так говорите потому, возразил профессор Миттер, что мы живем в переходную эпоху. Когда обстановка немного прояснится, вы убедитесь, что ваш невнятный вкус суть результат происходящих перемен. Но дело в том, профессор, воскликнул Ханс, что для меня поэт неотделим от перемен, поскольку поэзия никогда не пребывает в покое.
(Альваро, прежде поглощенный созерцанием покачивавшейся Эльзиной ноги, вернулся к спору. Всякий раз, когда его приятель затевал литературную полемику, Альваро старался внимательно слушать, зная, что для Ханса это единственный способ раскрыться. Этот парень, думал Альваро, сложный случай: зарабатывает на жизнь переводами, но самого его приходится переводить.)
