Господа, сочла своевременным вмешаться Софи, до полуночи всего двадцать минут; думаю, что господин Вильдерхаус вот-вот вернется вместе с моим отцом, чтобы проститься. Давайте сбавим накал страстей и выпьем ликеру. Эльза, дорогая, не могла бы ты? подождем, пока все поднимут бокалы. Что касается вас, господин Ханс (закончила Софи, освобождаясь от напряжения и позволяя себе продемонстрировать свои симпатии), прошу вас обуздать немного свой характер и дружески поднять бокал вместе с профессором. Так-то лучше, господа. На самом деле вы просто созданы друг для друга!
Воспользовавшись паузой, супруги Левин раскланялись и ушли. В нарушение своих привычек за ними последовал и Альваро. Ханс догадался, в чем причина его раннего ухода, и поблагодарил приятеля, хитро ему подмигнув, что заметила только вездесущая Эльза: уходя с другими гостями, Альваро попытался увлечь с собой профессора Миттера и оставить Ханса наедине с Софи. Но профессор и не думал уходить, он откинулся на спинку кресла, явно давая понять, что у него вся ночь впереди.
Приторная сладость ликера смягчила спор, но не позиции спорщиков. С самой приятной из своих улыбок, едва заметной, брезгливой, профессор продолжал противопоставлять современных писателей классическим, настаивая на том, что единственный путь обновления национальной литературы состоит в изучении традиций. Он привел в пример Гёте, подчеркнув, что его возврат к классицизму является уроком мудрости для всех. Ханс, ища любой возможности коснуться пальцев Софи (когда тянулся за салфеткой, когда ставил на стол бокал или слегка передвигал канделябр), упорно стоял на своем, стараясь чередовать возражения уступками оппоненту, на которые профессор реагировал кислой миной. По поводу обновления немецкой литературы Ханс заметил, что если речь идет о почитании национальных традиций, то Гёте, благодарение Богу, был прекрасным примером обратного, поскольку только и делал, что впитывал зарубежную литературу. Софи, стараясь не допустить столкновений (но не между его и своими руками), придерживалась своей обычной стратегии, приносившей прекрасные плоды: как бы от имени Ханса смягчала и резюмировала его речи. Благодаря этому обе стороны оставались довольны: профессор полагал, что Софи не одобряет горячности его противника и старается продемонстрировать тот уважительный тон, который следовало бы адресовать такой персоне, как он, профессор, а Ханс считал, что, разъясняя его взгляды, она тем самым принимает его сторону.
Дорогой господин профессор, говорила Софи, я полагаю, что господин Ханс не имел намерений опровергать авторитет наших учителей — это было бы, как вы справедливо заметили, чудовищно несправедливо, — он лишь намеревался сделать следующий шаг. Скажем, не забывая о самоубийстве Вертера, сподвигнуть его на жизнь. А разве вас не восхищает Вертер и его гибель на почве любви? удивился профессор Миттер, мне казалось, что все дамы вашего возраста от него в восторге! Сказать по правде, ответила Софи, понижая голос, поскольку Ханс не отрывал от нее глаз, мне кажется, что бедняга Вертер лишил себя жизни, чтобы не оказаться перед необходимостью любить реальную женщину. Он предпочел подвергнуть себя пытке, но не уступить своим желаниям (как она может говорить такое? думал Ханс, если в другом конце коридора сидит этот недоумок, который станет ее мужем, а она ничего не делает для того, чтобы эту свадьбу отменить, признаться, что не любит его, чтобы снова коснуться моей ноги под столом?), решение Вертера никогда не производило на меня сильного впечатления, господин профессор, поскольку его мораль репрессивна (а твоя? разжигал в себе ревность Ханс, а твоя-то какова?), я предпочитаю «Люцинду» Шлегеля или «Цветение чувств» Меро, интереснейшее произведение, его опубликовал Пертес[71]. Мне гораздо больше по душе любая жизненная сцена между Альбертом и Нанетт, между Люциндой и Юлиусом, чем финальный выстрел Вертера (в таком случае почему же ты, проклятый Шлегель, не пододвинешь ближе ко мне ее ногу?). Постановочная страсть, кивнул профессор, это типично: Вертер стреляет в себя в то время, когда сам автор отправляется в путешествие. Одним словом, Гёте был еще слишком молод (или слишком современен? подумал Ханс, но промолчал, потому что ее нога как будто бы все же придвинулась к нему чуть ближе).