Странник века полностью

Хорошо, пусть будет по-вашему, говорил между тем профессор Миттер, но не все вкусы относительны, или вы полагаете, что не существует вкусов более авторитетных, чем прочие? Это уж, извините, называлось бы отсутствием критериев. То есть чистой демагогией. Безусловно, ответил Ханс, есть вкусы просвещенных и вкусы профанов, кто же станет отрицать! Но относительность не заканчивается на критериях, она их лишь сопоставляет. Если позволите политическую аналогию, профессор, главное — избежать централизации вкусов. Поскольку я надеюсь, что словесность останется республикой, то предпочитаю эстетический федерализм. Однако, молодой человек, тонко улыбнулся профессор Миттер, как монархические теории, так и эстетические иерархии оцениваются не капризами независимого вкуса, а четкими, естественными шкалами. И хороший поэт, будучи подданным своего искусства, должен научиться уважать природу вещей. То же самое относится и к художнику, перешагнувшему свой юношеский возраст. Например, живописец видит пейзаж. Он вправе изменять цвет, освещение, экспериментировать с текстурой, делать все, что ему заблагорассудится. Но самым мудрым было бы подавить в себе тщеславие и погрузиться в увиденную действительность, подчиниться ей, попробовать изобразить ее такой, какой она является ему в этот момент. Жертва, безусловно, велика, и технические трудности максимальны. Поэтому многие художники предпочитают написать этот пейзаж как попало, как проще, а затем объявить, что внесли в него нечто свое. Сегодня дело обстоит именно так. И похоже, вас это устраивает.

Ханс раздраженно мотнул головой и вдруг снова заметил среди старых семейных портретов, копий Тициана, натюрмортов и сцен охоты ту картину, на которой путник то ли уходит от зрителя в заснеженный лес, то ли просто бредет куда-то вдаль. Заметив, что картина его заинтересовала, Софи пояснила: Мы не знаем, кто автор, она досталась нам от бабушки, подпись неразборчива. Чудесная, улыбнулся Ханс, а кстати, профессор, раз уж об этом зашла речь, давайте сравним картину с бредущим по снегу человеком с… не знаю, да хоть вон с той, да нет, рядом, где изображен охотник. С академическими поэтами происходит то же самое, что и с плохими живописцами: они столь тщательно вглядываются в природу, столь упрямо соблюдают форму, что в результате их реалистические пейзажи выглядят так, словно их инспирировали сотни похожих картин или трактатов о живописи, а вовсе не сам пейзаж! Я верю в то, что, если художник смотрит на природу непредвзято, она покажется ему гораздо более необычной, чем все эти мнимо подлинные ее изображения. Для меня туман гораздо реалистичнее, чем четкие контуры. Я защищаю воображение не потому, что считаю реальность несущественной, наоборот, я хотел бы знать, до каких пределов простирается реальность, до какой степени мы способны проникнуть в этот пейзаж. Подумайте сами, кто больший реалист? художник, рисующий контуры, или художник, рисующий пятна? поэт, избегающий всякой двойственности, или тот, кто демонстрирует отсутствие строгой упорядоченности языка?

Господин Ханс, ответил никогда не терявший самообладания профессор Миттер, вы путаете технику с сутью. Стиль с поэтикой. Оставим в стороне тот факт, что вам нравится картина со снегом, а я предпочитаю другие, хотя, естественно, не охотничью сцену — не расставляйте мне ловушек, она ужасна! — но, помимо наших вкусов, существует еще функция искусства, и заключается она в познании мира, а не познании художника. Ах вот как! с жаром бросился в контратаку Ханс, но объективные летописцы забывают, что являются частью познаваемого мира! личные эмоции принимают участие в реальности, они придают ей форму! Вы сами себе противоречите, возразил профессор Миттер. По счастью! профессор, по счастью! потому что противоречие влияет на картину. Как вам угодно, вздохнул профессор Миттер, но вы противоречите себе на каждом шагу. И реализм, и мистерия отстаивают свои права. Вы считаете нормы слишком тесными, но любите исчерпывающую критику. Невозможно понять, каковы ваши принципы. Прошу меня простить, сказал Ханс, но не все так ортодоксальны, как вы. Противоречие кажется мне честным, потому что увязывает те концы, которые нельзя постигнуть по отдельности. И мрак, и мистерия для писателя весьма полезны, пред ними интенсивней включается мышление. Я себе противоречу? Не уверен, ведь я всего лишь следую Шлегелю: «поэзия есть дискурс, предлагающий свои законы, и ее составные части суть свободные граждане, которым, чтобы достичь согласия, необходимо высказываться». Забавно, когда такой бунтарь, как вы, пошутил профессор Миттер, записывается в просветители.