А «Римские элегии», сударыня? спросил профессор Миттер, сам в этот момент напоминая Фауста. О! воскликнула Софи, «Элегии» великолепны, в них, как вы сами видите, разум и страсть друг другу не враги, там традиции и… — назовем это наслаждением — уживаются рядом, а вы что скажете, господин Ханс? Эти поэмы, ответил Ханс, я нахожу менторскими и мерзкими. Почему же мерзкими? удивилась Софи. Потому, ответил Ханс, что «Элегии» прославляют не античность, не Рим и даже не любовь. Они прославляют нечто куда более допотопное и давно пришедшее в упадок: домашний очаг. Бога ради! запротестовал профессор, не рассуждайте, как ребенок! Ведь что сделал Гёте, будучи в Италии? он покончил с Вертером, показал, что все предшествующие бури утратили смысл. И что же? теперь вы нам скажете, что Гёте оказался трусом, сбежал в объятия простушки, вместо того чтобы примкнуть к революционерам? Напротив, напротив! воскликнул Ханс, как раз это был его единственный смелый поступок! Спокойно, господа, спокойно, взмолилась Софи. А если говорить об «Избирательном сродстве» (начала она, но тут на другом конце коридора хлопнула дверь, и голоса начали приближаться к гостиной), то, должна признать, окончание мне тоже не по душе. Госпожа Готлиб (с ехидной улыбкой притворно ужаснулся Ханс), но ведь мужчина, которого она любит, женат! Да-да, конечно (продолжала Софи, смущенная близкими шагами отца, скрипом лаковых туфель Руди, ощущением, что Ханс принуждает ее сказать что-то лишнее), но ведь герой опять-таки вынужден жертвовать своими чувствами! но почему в большинстве романов моральный долг противопоставляется… (Руди вошел в гостиную, за ним вплыла трубка господина Готлиба), отец! дорогой мой! мы уже по тебе соскучились, что за длительные переговоры? неужели тебе необходимо столько секретов поведать Руди за моей спиной? (Ханс инстинктивно отодвинулся от стола и прижал к коленям руки.)
По дороге к двери, пока господин Готлиб и Руди прощались с профессором, Ханс решил перекинуться парой слов с Софи. Мне показалось любопытным (прошептал он, следя краем глаза за Руди), что ты защищаешь чувства, а не семейный долг, поскольку не уверен, что ты имеешь право отстаивать такие взгляды. Лицо Софи гневно исказилось. Она вскинула подбородок и холодно произнесла: Прошу вас быть поосторожнее, господин Ханс, и не путать литературную полемику с бесцеремонностью.
Она отвернулась, попрощалась с профессором Миттером, взяла под руку своего жениха и больше не сказала Хансу ни слова до той самой минуты, когда господин Готлиб, пожелав ему спокойной ночи, не закрыл за ним дверь.
Вечер уходил, так и не определившись со своим освещением. Тучи зависали на месте, как зажатые дверью тряпки, пока не налетал ветер и не уносил их прочь. Слегка прищурившись, шарманщик вглядывался в горизонт. Он водил перед глазами растопыренной пятерней, наслаждаясь возникавшими в просветах фигурами, перемещением лучей между пальцами. Весенние вандернбургские сумерки пока еще сохраняли робость. Не менее смущенным казался и Ханс, когда, сидя рядом с шарманщиком напротив сосновой рощи, тихим голосом, не глядя на старика, пересказывал события пятничного вечера.
Эх, и наломал же я дров, говорил Ханс, на сей раз действительно наломал. Сам не знаю, зачем я это ляпнул, наверно, хотел ее спровоцировать, вызвать какую-то реакцию, черт меня знает, чего я хотел! какая чудовищная глупость! что я себе вообразил? как могла она отреагировать в присутствии отца и этого, второго? как мне только в голову пришло, что? как мог я набраться такого нахальства? понадеялся, что она со мной согласится и упадет в мои объятия? тупица, безнадежный тупица! (нет, Ханс, возразил старик, ты просто выказал нетерпение, не надо себя казнить), да, но теперь я ее напугал, заставил-таки отреагировать, и она отгородилась стеной, что вполне логично (давно, говоришь, она с тобой не общается?), на самом деле не так давно, дня три-четыре, я понимаю, что это звучит смешно, но прежде мы писали друг другу ежедневно, вот в чем беда, поэтому ее молчание явно что-то означает (конечно, ответил старик, и означает только одно: что она до сих пор молчит. Но это вовсе не говорит о том, что ее молчание будет вечным — скорее всего, она сейчас обдумывает, что тебе сказать), завидую вашему оптимизму, сам я уверен, что сел в лужу, и так мне и надо (а почему бы тебе самому ей не написать?), мне? сейчас? после того, что произошло? (и да и нет, то есть написать, но не сейчас, через несколько дней, когда ее злость уляжется, ее наверняка охватит беспокойство, почему ты тоже молчишь, и если ты в это время напишешь и извинишься, то сам увидишь, как она обрадуется), вы так думаете? (безусловно, а сейчас постарайся больше себя не казнить, поднеси сюда ладонь и посмотри: кажется, что тучи проходят сквозь пальцы, правда?).