Ты права, Софи, cuore[87], это счастье — ждать, когда есть твердая надежда, что тот, кого ты любишь, будет твоим. Ведь надежда похожа на родного ребенка. С одной лишь разницей: надежду мы пестуем еще до того, как она обретает жизнь. Теперь я знаю. Итака — это ты. Ты и есть путешествие.
Я уже об этом говорил? Вспоминая тебя, я вижу не четкий портрет вроде тех, где кто-то улыбается в профиль. Я вижу тебя всегда в движении, словно размыто. В моем воображении ты приходишь, уходишь, делаешь множество прочих вещей, и все они восхитительны, хотя сама ты этого не замечаешь. И я представляю себе, что иду за тобой и постепенно тебя нагоняю.
Будь осторожна с большими дозами итальянской экзальтации, весной это может быть опасно. Если же будешь продолжать в том же духе, я попрошу тебя помочь мне с переводами. А в качестве компенсации за беспокойство предлагаю тебе небольшую дозу французского релятивизма, tout au juste millieu[88], который пришелся бы по вкусу профессору Миттеру, будучи приправлен щепоткой немецкой рассудительности. Нужно вести себя разумно. Как только мне встретится твое ухо, я укушу его без разрешения. Я предупреждаю.
Если бы двери обладали голосами, можно было бы сказать, что в тот день, когда он открыл свою, голос ее изменился, и прокричала она не то, что обычно. Впрочем, возможно, он все это придумал потом, после ухода Софи.
Чтобы скрыть смятение, он принялся шутить. Госпожа Готлиб! воскликнул он, отступая в сторону, какая честь, какой сюрприз! Боденлиб, улыбнулась Софи, зови меня Боденлиб. Так я представилась господину, который сидит внизу.
Когда Софи шагнула в комнату, Ханс увидел пол, стены, мебель под другим углом, словно вдруг повиснув на стропилах. Ему стало стыдно, что он не успел хоть немного прибраться. Прошу прощения за беспорядок, сказал он. Полноте, ответила она, оглядываясь вокруг, для одинокого мужчины у тебя не так уж плохо.
Они оба то и дело заикались. Тревожно поглядывали друг на друга, словно говоря: Успокойся!
Ханс придвинул ей стул, забыл предложить чаю и два раза споткнулся. Софи заинтересовалась сундуком, полистала книги, порадовалась акварели с зеркальцем на оборотной стороне и посмеялась над оловянной лоханью. Хотя и сундук, и книги, и картина, и лохань были ей безразличны.
Они о чем-то поговорили, но так ничего друг другу и не сказали. До тех пор пока Софи не встала и не произнесла: в семь Эльза будет ждать меня на Рыночной площади. Она пошла в гости к подруге. Воспользуемся этим временем? Или так и проговорим весь вечер?
Она распустила волосы, словно взломав плотину. Этот поток захлестнул Ханса, он судорожно сглотнул. Не говоря ни слова, он прикрыл ставни и зажег свечи. Только после этого они поцеловались, съев друг у друга во рту все слова.
Они прикасались друг к другу, избегая всего, что пылало. Длинные пальцы Софи не столько ласкали, сколько считывали. Она заметила, что Ханс старается не проявлять бесцеремонности, и умилилась, подобная деликатность была ей совершенно не нужна. Ее тело показалось Хансу более податливым, чем он ожидал. Он заметил, что она его опережает, и ее реакция отнюдь не наивна, не простодушна. А Софи показалось, что Ханс, не будучи физически сильным, внутренне очень крепок. Что под мягкими контурами его тела скрывается плотная мускулатура. Они начали раздеваться, чудовищно неуклюже, как всегда, когда нет места притворству. Запахло не слишком чистой кожей. Желание распахнулось, как клапан.