Ночь сжимала сосновую рощу. Франц играл пустыми бутылками, катая их носом, и отражения луны оживали в них, словно миниатюрные корабли. Костер догорал, но никто не обращал на него внимания, скверное вино горело в желудках. Все, кроме собаки, были по-своему пьяны. Альваро вдруг заплакал. Ханс испугался и подполз к нему поближе. И тогда испанец, обычно избегавший объятий и всегда державшийся в той уверенной манере, которая вызывает восхищение у других мужчин, на этот раз уткнулся головой Хансу в плечо. Мешая ломаный немецкий с кашеобразным испанским, он рассказывал об Ульрике, об их путешествиях по железным дорогам, о том, что Ульрику сгубила вандернбургская сырость, что немецкая зима ужасна, что в Андалусии климат гораздо лучше, что сухая зима Гранады могла бы ее излечить, что каждый вечер перед сном он слышит ее слабый голос, что горе не отпустит его никогда, никогда, никогда.
Наконец он обмяк. Попытался улыбнуться. Пригладил волосы, одернул одежду и встал с таким видом, словно ничего не произошло. Господа, сказал он, с вашего позволения я должен откланяться. Ламберг спросил, не подбросит ли он его до фабрики, раз ему все равно по пути. Альваро сказал «конечно» и кивнул на свою лошадь. Цокот копыт растворился в ночи.
Вандернбург не менялся? Или украдкой продолжал не только перемещаться, но и менять внешний вид? Обладал ли он определенным обликом или был пустышкой, чем-то вроде контурной карты? Неужели эти солнечные, открытые, оживленные улицы всего каких-нибудь два месяца назад были безмолвны, холодны и угрюмы? Шагая по улице Старого Котелка, Ханс с удивлением смотрел на босоногих ребятишек во дворах, на увитые цветами окна, на бродячих музыкантов, на потных разносчиков воды, предлагавших свой освежающий товар, на ослепительные террасы с вазонами, готовыми, казалось, расплескать на мостовую потоки солнечного света. За одним из столиков сидела Лиза Цайт и пила лимонад со льдом, едва увидев Ханса, она поспешила вытереть губы, выпрямила спину и поздоровалась, трогательно и, как показалось Хансу, нарочито приподняв одно плечо. Вернее, он так подумал, но напомнил себе, что должен был подумать «трогательно» и точка. Кое-как притулившийся напротив сестры Томас буквально не давал себе продыху, уплетая за обе щеки фруктовое мороженое. Ханс помахал им рукой и пошел дальше. Перейдя Рыночную площадь по прямоугольно расстеленному солнцу, он пробрался сквозь оживленную толпу горожан, толпившихся у барочного фонтана, чтобы набрать воды в свои глиняные посудины, заговорщически подмигнул шарманщику и свернул на Оленью улицу. Сегодня, удивленно подумал он, все улицы выглядели точно так, как он ожидал.
Недели две назад литературный Салон перебрался в расположенный возле дома Готлибов сад, в тени которого хотя бы слабо ощущалось движение воздуха и журчал фонтан. Гости рассаживались в садовые кресла у стола, заставленного всяческими яствами, спелыми фруктами и холодными напитками. Хотя переезд был всеми одобрен, Эльзу и Бертольда он вовсе не обрадовал, поскольку оба теперь носились по лестнице вверх и вниз то с подносами, то с чашками, то с графинами и предметами сервировки. Эльза привычно прятала недовольство за суровым выражением лица, которое так нравилось гостям, ошибочно принимавшим его за сосредоточенную исполнительность. Бертольд же предпочитал иметь два лица, таких же разных, как половинки его рассеченной шрамом губы. В саду его рот растягивался в широкой улыбке, глаза приветливо лучились; но стоило ему миновать арку, отделявшую сад от галереи, как он тут же кривился, отпускал сквозь зубы ироничные замечания и передразнивал гостей и хозяев. Всех, кроме Руди Вильдерхауса, над которым позволял себе шутить лишь в собственной комнате и наедине с собой.