Странник века полностью

Бертольд [утрируя вопрос и заставляя Ханса насторожиться]: Над честью вашей надругался он?

Руди [буровя взглядом Ханса]: Я преступленью не дал совершиться, и сам Господь направил мой топор.

Ханс [сглатывая слюну]: Вы голову злодею раскроили?..

…Все [госпожа Левин едва слышно, госпожа Питцин (хоть ей и не положено) вместе со всеми, господин Готлиб растроганно помахивая всем рукой]: Да здравствует наш Телль, наш избавитель!

Софи [хорошо поставленным голосом]: Друзья мои! Сограждане! Примите меня в свой круг! Я первая защиту нашла в стране свободы — и вверяю свои права народу. Защищать вы будете меня, свою гражданку?

Эльза [в последнюю минуту поддавшаяся на уговоры профессора — за всех поселян]: Стеною встанем, кровью защитим!

Софи [вдруг без всякой видимой причины теряя концентрацию]: Спасибо вам. Теперь я жизнь свою, свободная, соединяю с ним.

Господин Левин: Свобода всем рабам, кхм, и крепостным!

[Профессор Миттер берет протяжную ноту, звук умирает в диминуэндо. Короткое молчание. Аплодисменты, поздравления. Все обнимаются и весело желают друг другу хорошего лета. Софи по очереди прощается с каждым, но держится как-то встревоженно. Когда очередь доходит до Руди, он пылко целует ей руку и говорит: Когда пройдет лето, любовь моя, я буду счастлив вернуться в этот Салон уже в качестве законного супруга. Занавес ночи окончательно опущен. Одна из ламп медленно догорает.]

А какие цветы были на столе? спросил шарманщик. Акация, ответил Ханс, это была акация. Откуда ты знаешь? спросил Ламберг. При звуке его голоса Франц поджал хвост. Я не знал, ответил Ханс, спросил у горничной. Это хорошо, очень хорошо, улыбнулся шарманщик и снова отхлебнул вина, акация означает тайную любовь.

Жадно заглотив ужин, Ламберг встал. Уже уходишь? огорчился Рейхардт, ведь завтра воскресенье! Да, ответил Ламберг, но нужно отдохнуть, пора. Погляди, сколько вина осталось, подзуживал его Рейхардт, твоя доля достанется мне. Я уступаю, сказал Ламберг и яростно потер глаза.

Он прошел мимо стоявших по обе стороны дороги мельниц, обогнул фабричные корпуса и выбрался на тропинку, вокруг которой ютились рабочие бараки. По лестнице он поднимался на ощупь; скрип ступеней чередовался с доносившимся из комнат храпом. Проходя мимо чужих дверей, Ламберг проверял, кто спит, а кто, воспользовавшись свободным днем, отправился в город. Его порадовало, что соседние комнаты пустовали.

К себе он зашел на цыпочках. В нос ударил запах пота. Ламберг разглядел спавшего Гюнтера. В ногах Гюнтерова тюфяка стояла бутылка водки и два стакана с водой, в которой плавали горящие фитили. Ламберг улыбнулся: его забавляла слабость соседа, бородатого, сильного, грубого, но не умевшего засыпать в темноте. Ламберг подошел ближе, Гюнтер спал. Он лежал нагишом, на животе, обернутый вокруг бедер простыней. Дышал он ртом. Легкие струйки пота огибали его лопатки, еще четче прорисовывая их очертания. Из-за искр, летевших от фитильного масла, тело его казалось оранжевым, словно облитым горячей лавой. Все в нем равномерно дышало, кроме ягодиц, которые то напрягались, то расслаблялись, словно во сне Гюнтер выполнял какую-то тяжелую работу. Ламберг подошел к своей койке, неслышно разделся и лег, но глаза закрывать не стал. Он знал, что его ждет бессонница. Летом, при двух одновременно потевших телах, температура в каморке становилась невыносимой. Ламберг подумал, что надо было пойти в «Развеселую таверну», пропустить там пару рюмок и немного поразвлечься. Но тут до него донесся хриплый со сна голос Гюнтера: Это ты?