Что?! взревел господин Готлиб, что-что ты сделала?! не обсудив со мной?! это что?! дурная шутка?! или ты сошла с ума?! Вовсе не сошла, отец, проворковала Софи, просто небольшое изменение, всего несколько недель, кроме того, декабрь гораздо более подходящий месяц, чем октябрь. Но мы же уже практически начали подготовку к свадьбе! зарычал господин Готлиб, швыряя трубку на письменный стол (ударившись о коньячную бутылку, трубка издала звук, похожий на колокольный звон). Именно поэтому, отец, именно поэтому, настаивала Софи, я и решила, что сейчас самое время сообщить об этом Руди, прежде чем мы начнем что-нибудь организовывать. Да ты хоть подумала, безумная, что скажут о нас Вильдерхаусы? воскликнул господин Готлиб, выкручивая себе ус, что подумает Руди? Не беспокойтесь, отец, Руди согласится, я вам обещаю, в последнем письме я уже просила его о небольшой отсрочке. Как? ужаснулся господин Готлиб, и что он на это ответил? перескажи мне его ответ слово в слово, или я сам прочту это письмо! Он написал, сказала Софи, что такая идея ему не очень-то по душе, но если я уверена и другого выхода нет… Господи боже мой! затосковал господин Готлиб, когда-нибудь ты все-таки загонишь меня в могилу! Не говорите так, отец, пролепетала она. Как есть, так и говорю! рявкнул он, и, кстати! по поводу сегодняшнего праздника: и думать о нем забудь, слышишь? ты категорически никуда не пойдешь! ясно? Как прикажете, отец, кивнула Софи. А теперь уходи отсюда, оборвал разговор господин Готлиб, оставь меня одного, уходи!
Народный праздник в Вандернбурге ничем не отличался от любого провинциального праздника: претендуя на пышность, он выглядел жалким и беспомощно нелепым. Бумажные фонарики, развешанные в маленьком парке напротив Скорбного холма, оживляли лунную ночь. Были тут и молодежный оркестр, и фальшивые гипсовые колонны вокруг танцевальной площадки, и цветные гирлянды, и прилавки с напитками. Ханс заказал себе фруктовый коктейль и, оглядев еще раз гуляющих, удивился, что не видит Софи: праздник был хорошим поводом, чтобы сбежать, как они договорились, в какой-нибудь дальний угол парка. Разговаривая с Хансом, Альваро искоса следил за Эльзой, она выглядела очень серьезной и продолжала беседовать с Бертольдом, хотя танцевать с ним не шла. Вдруг позади Эльзы Альваро заметил скованную фигуру Ламберга, бесцельно кружившего по танцплощадке. Ты видел? спросил он Ханса, указывая на Ламберга, он уже битый час так слоняется со стаканом в руке и ни с кем не танцует! Бедняга Ламберг, ответил Ханс, пойдем поздороваемся, может, он повеселеет.
Казалось, Ламберг был рад встрече, но говорил мало и раздраженно покачал головой, когда они предложили ему взять на абордаж девушку с белокурыми кудряшками, которая настойчиво сверлила его взглядом, разглаживая ладонями оборки на юбке. Вскоре они потеряли его из виду, и Альваро направился к Эльзе. Ханс воспользовался случаем и присоединился к их беседе, чтобы разузнать о Софи. Но Эльза, имевшая прямое поручение сообщить об этом Хансу, не стала ждать вопросов и рассеянно заметила, что праздник удался, и очень жаль, что госпожа Софи сегодня нездорова.
Сияющая Лиза Цайт, без ведома отца полившая себя духами и причесавшаяся так, что шея сзади оставалась открытой, прошла через танцевальную площадку вслед за Хансом. Больше всего ей нравились в нем длинные волосы, столь непривычные для человека его лет, и низкий, немного скорбный голос, которым он объяснял ей правила грамматики. Роста он был небольшого, но держался очень прямо, и это было важно. А еще ей нравилось, что иногда по утрам он бывает небрит. Лиза добилась от отца разрешения сходить на праздник, поболтать с подругами, но вернуться ей было велено рано, не позднее одиннадцати. Лиза подняла крик, запричитала, что к одиннадцати праздник только начнется, заперлась у себя в комнате плакать, но ближе к вечеру стала наряжаться как ни в чем не бывало. Перед ее уходом господин Цайт повторил все свои наставления и, целуя дочь в лоб, добавил, что она может вернуться в половине двенадцатого, но ни минутой позже.