Ханс почувствовал, что кто-то ласково провел рукой по его плечу и с надеждой обернулся. Не более секунды понадобилось ему на то, чтобы сменить разочарованное выражение лица на приветливое, но от Лизы его усилие не ускользнуло, да и вообще, она считала, что ее новое платье и высокие ботинки заслуживают гораздо более сильных эмоций, чем просто любезность. Ханс заметил ее новое платье и мысленно признал, что оно удачно подчеркивает ее наметившиеся формы, но счел его слишком строгим и трогательно безвкусным. Цель Лизиного наряда, прически, духов, подумал он, вполне очевидна: любой ценой казаться старше. Но ее старания, хоть и вознагражденные изящной линией талии и рук, на самом деле лишь подчеркивали истинный возраст этой девочки, умышленно нарядившейся женщиной. Добрый вечер, сударыня, улыбнулся Ханс. Лиза подумала: эта улыбка уже получше! Добрый вечер, сударь, поздоровалась она, я предполагала вас здесь увидеть, поскольку знаю ваш ночной образ жизни. А я, признаться, не ожидал увидеть тебя здесь, несколько скованно ответил Ханс, поскольку знаком с твоим. Ах! вздохнула Лиза, образ жизни меняется, люди меняются, время бежит так быстро, не правда ли? Неудержимо, согласился Ханс, ты даже представить себе не можешь! А ведь я, продолжала она, демонстративно оглядываясь по сторонам, ищу своих подруг, но они, похоже, не пришли, такая жалость! клялись, что придут; наверно, их не пустили родители, они ведь почти на год моложе меня и, скорее всего, их заперли дома. Скажи, попробовал отвлечь ее Ханс, а как у тебя с домашним заданием? справляешься с сослагательным наклонением или не очень? Господин Ханс, ответила Лиза, разве у нас урок? Извини, сказал он, я не собирался об этом говорить, просто спросил, чтобы узнать, как твои дела. Так что же вы, чудак-человек, так прямо и не спросили? засмеялась она, нужно было просто спросить: «Как поживаешь, Лиза?», я бы ответила, и мы бы спокойно пообщались.
Ханс пошел за коктейлем, который заказала Лиза, и попросил официанта, чтобы тот налил в него как можно меньше алкоголя. Когда Лиза попробовала коктейль и сказала, что он вкусный, но слишком крепкий, Ханс улыбнулся и почувствовал смутное облегчение. Лиза говорила слишком громко, часто поводила плечами, и ее просто распирало от восторга. Временами Ханс отводил взгляд, чтобы отыскать в толпе Альваро. Сбивчивый диалог с Лизой потихоньку угасал, пока оба окончательно не смолкли. Лиза взглянула на оркестр и, словно только что его заметила, сказала: Разве хорошее воспитание не требует от вас пригласить меня на танец? Сказать по правде, ответил, откашлявшись, Ханс, хорошее воспитание требует не приглашать. Лиза побледнела, ей показалось, что сейчас она упадет в обморок, что стакан вот-вот выскользнет у нее из рук. Желудок пронзила такая острая боль, как будто она наглоталась стекол, и, чтобы сдержать слезы, ей пришлось крепко стиснуть розовые губки. Ханс заметил эту ее гримасу и нашел прелестной. Я, право, очень сожалею, промямлил он. Все хорошо, еле слышно ответила Лиза, не беспокойтесь, да это и неважно: я как раз заметила там одного своего приятеля. Надеюсь, ты хорошо проведешь время, сказал он. Можете не сомневаться, ответила она и ринулась прочь. Лиза, окликнул ее Ханс, но ты ведь меня понимаешь? Я все прекрасно понимаю, уходя, ответила она, вы вольны танцевать с кем угодно, до свидания.
Едва смешавшись с толпой, Лиза бросилась бежать из парка, подхватив юбку, словно несостоявшаяся принцесса.
Во время первых регулярных встреч они каждый раз не знали, начать ли с перевода, отложив любовь на потом, или же начать с любви, чтобы потом, в более спокойном состоянии, сосредоточить все внимание на книгах. Софи предпочитала не сразу бросаться в постель, но не потому, что этого не хотела, а потому, что нетерпение Ханса доставляло ей наслажденье, и, кроме того, она заметила, что изнывающая плоть повышает их восприимчивость к поэтическим недомолвкам, намекам и подтексту. Ханс же всегда спешил отдать предпочтение сексу как преамбуле к работе, но не только по причине нетерпения, которое охватывало его всякий раз, когда он оставался наедине с Софи, но еще и потому, что был уверен: блаженно-парящее состояние после наслаждения как нельзя лучше подходит для глубокого проникновения в стихотворную ткань.
Позднее они стали импровизировать. Вслух это не обсуждалось, но при встрече, едва соприкоснувшись языками, они чувствовали настроение друг друга и позволяли себе предаться тому занятию, которое казалось им более неотложным. Таким образом, не создавая дополнительной рутины внутри рабочей рутины, они никогда не расслаблялись, хоть и привыкшие друг к другу, но все же в чем-то незнакомцы. Даже само это чередование заключало в себе определенную сексуальность: иной раз Софи в своих порывах проявляла такой деспотизм, почти грубость, что пугала и изумляла Ханса, зато в других случаях предпочитала поднырнуть под него и отдаваться плавным, набирающим темп колебаниям, своего рода интенсивному отдыху, в котором тоже находила упоение.