А ты знаешь, что Шлегель хотел написать вторую часть? спросила Софи, ероша волоски на лобке Ханса, причем, кажется, от имени Люцинды, а не Юлия. Странное дело, ведь в романе Люцинда почти бессловесна. Иногда я думаю, что, если бы Шлегель написал вторую часть, его история и наша были бы совсем различны. Но его жена Доротея, ответил Ханс, щипнув Софи за живот, в это же время опубликовала свой собственный роман. Да, кивнула Софи, и, хотя речь в нем идет о девушке, решившейся восстать против семьи и увидеть мир, в результате книга получила название «Флорентин» в честь одного из персонажей, молодого бродяги. Говорят, Доротея тоже собиралась написать вторую часть «Камилла», по имени женщины, о которой рассказывает другая женщина. Но так его и не закончила. Умолкла. Частый случай в истории литературы.
Заметь, что «Люцинда», продолжал Ханс, желая спровоцировать Софи на откровенность, повествует о семейной паре. Вовсе нет, поспешно возразила она, речь идет о любовной связи вообще. Но любящие друг друга герои, настаивал он, муж и жена. Дорогой мой, отмахнулась Софи, во всем, что касается отношений мужчины и женщины, твое чутье тебе всегда немного изменяет. В романе говорится о любви, о любви совсем другого сорта, и если она происходит между супругами, то только по одной причине: чтобы придать этой страсти естественности, превратить ее в нечто вроде будничного примера. Некоторые из нас, читательниц, уже сыты по горло любовными трагедиями и неосуществимыми желаниями, наверно, поэтому Шлегель и выбрал для своей истории семейные, будничные рамки. Интересно, расхрабрился Ханс, сможем ли мы то же самое сказать о твоей семейной жизни?
Софи молча встала. Она скукожилась над ночным горшком, и какое-то время в комнате только тихо журчала моча. Вернувшись, она присела на край кровати, спиной к Хансу. Он испугался, что обидел ее больше, чем хотел, но, едва открыл рот, чтобы извиниться, она прошептала: Я отложила свадьбу. Что? вздрогнул он. Софи повторила сказанное с прежней интонацией. Ханс опешил, возликовал, испугался. На когда? осторожно спросил он. На декабрь, ответила она, на Рождество. Он понимал, что сейчас ему лучше помолчать. Софи еще некоторое время сидела голая на краю кровати, прислушиваясь к собственному дыханию. Наконец она снова легла, положила голову ему на живот и, лишь сейчас заметив паутины на потолочных стропилах, начала свой рассказ.
Выслушав ее до конца, Ханс подумал, что пришло время задать вопрос, столь же назревший, сколь неудобный, который он давно не решался задать. За всю свою жизнь он не искал привязанностей и никогда к ним не стремился. Но с тех пор, как узнал Софи, его не покидало странное ощущение устойчивой рутины, и он с удивлением наблюдал за своим столь долгим пребыванием в Вандернбурге. В такой ситуации делать вид, что он только вчера явился, отнюдь не означало бы оберегать свою свободу, а лишь свидетельствовало бы о трусости. Софи, медленно выговорил он, как ты могла обручиться с Руди? почему ты не разрываешь помолвку?