Сейчас они лежали, опершись о шаткую спинку кровати, вплотную друг к другу, и листали страницы романа. Читать им было неудобно: кипящий свет, вливаясь в окно, разбрасывал блики по книге, и им то и дело приходилось от них уклоняться. Впрочем, Ханс и Софи ничего не замечали: их мускулы еще хранили упругую гибкость недавно утоленного желания. Исполняя свое давнее намерение, они перечитывали «Люцинду» Шлегеля. А иногда прерывались на комментарии, понятные им обоим в большей степени, чем сам роман.
Знаешь? говорил он, сейчас у меня такое чувство, будто нас двое в одном человеке. Двое в одном? повторила она, опуская голову ему на плечо. Я имею в виду, объяснил Ханс, что это не то же самое, что двое, слившиеся воедино или воображающие, что слились (кошмар! вздохнула Софи, это означало бы ужаться до половины), именно! но нет! существовать двум, именно двум личностям в унисон, это совсем другое дело. Здесь и сейчас, ты и я, мы полностью совпадаем, но в то же время я ощущаю, что каждый из нас становится сильнее, не знаю, понимаешь ли ты меня. Если я скажу, что со мной происходит то же самое, засмеялась Софи, это не будет означать, что мне и впредь придется во всем с тобой соглашаться?
Послушай, говорила она, поглаживая его колено, тебе не кажется, что мы полюбили друг друга потому, что не имели на это права? Не знаю, ответил Ханс, я об этом не думал, зачем усложнять, да и как можно догадаться, какими были бы наши чувства, если бы мы встречались, как принято? и что вообще, черт возьми, подразумевает это «как принято»? нет, я думаю только о том, что мы вместе, и мне это нравится. А что тебе нравится большего всего в том, что мы вместе? спросила она. Не знаю, ответил он, что можно просто быть таким, какой есть, и никем не прикидываться. М-м-м, засомневалась Софи, не слишком ли много бытия? а мне больше всего нравится, что при желании мы могли бы превратиться друг в друга: ты в нежную девицу, которая будет мне подчиняться, а я в решительного мужчину, домогающегося объятий. Ты слишком начиталась первого Шлегеля! засмеялся он. Но все равно недостаточно, возразила она, чтобы забыть второго.
«Вначале ничто так не изумляло и не притягивало его к Люцинде, читала вслух Софи, как открытие, что ее внутренний облик похож на его собственный, вернее даже, что их внутреннее содержание совершенно одинаково; и вот со дня на день ему пришлось обнаруживать все новые и новые различия. Правда, даже и эти различия основывались на глубоком внутреннем сходстве, и чем богаче развертывалась перед ним ее сущность, тем многогранней и задушевней становился их союз»[125]. Знаешь? для меня это один из ключевых пассажей в романе. Как мы пока от этого далеки! ты можешь себе представить легионы персонажей, раздумывающих над переменами в себе в связи с переменами в их любимых? А что ты скажешь на это? спросил Ханс, смотри, вот здесь, где он сравнивает себя с теми влюбленными, которым чужд весь белый свет, которые отделили себя от него, потому что влюблены, он говорит: «Мы не так. Все, что мы любили, мы любим теперь еще горячей. Смысл вселенной для нас только что раскрылся»[126], такой подход меня восхищает, любовь не как бегство от мира, а как вхождение в него, как форма его постижения. Это означает, что новое общество началось бы с обновленной любви. Совершенно верно, согласилась Софи, хотя Шлегель порой сам себе противоречит, вспомни главу, которую мы недавно читали, где это? думаю, здесь, где-то здесь, подожди, то, что меня довольно сильно удивило, речь не об этих глупостях, будто женщина есть чистейшее из созданий, это я даже не комментирую, а! вот! здесь: «Чем божественнее человек или человеческое деяние, тем более они уподобляются растению; среди всех форм природы оно является наиболее нравственным и наиболее прекрасным»[127], да, оно самое. Наверно, уместнее было бы говорить о противоположном, подвергнуть сомнению корни, воспротивиться предполагаемой природе вещей, женщине, например, чтобы развиться, подчас необходимо ослушаться природу. Кроме того, растения тоже эволюционируют, приспосабливаются к земным условиям и точно так же, как люди, меняют свои потребности. И так же романы, согласись! «Люцинда» своего рода гибридный роман, не соответствующий чистому жанру. Вступление! зааплодировал Ханс, ближайшему переизданию романа необходимо твое вступление! Эй! возмутилась она, прекрати мне льстить! То есть льсти, конечно, но так, чтобы я этого не замечала.