Танцующие в «Зале Аполлона» видели, как прямо посреди танца он ушел с танцевальной площадки и как Софи, не прекращая смеяться, последовала за ним. До этого их видели рядом в гуще кадрили, и многим бросилось в глаза, что она, отменная танцовщица и барышня вполне строгого нрава, позволила себе увлечься нашептываниями этого чужака и грубо сбивалась с ритма. Ханс и Софи взбежали по мраморным ступеням, прошли по галерее и сели за свободный столик под большой газовой люстрой в форме виноградной лозы. Никогда Софи не позволяла себе такого на публике, на виду у всех. Но никогда ей не было так безразлично, что подумают о ней другие, целое лето стало ее танцевальным залом, и она не собиралась покидать его до самого закрытия. И хотя положение ее с каждым днем становилось все более уязвимым, душевный подъем обеспечивал ей ощущение полной неуязвимости.
Разгоряченная вальсом и крепким коктейлем, Софи рассказывала Хансу о последнем письме Руди. После некоторого сопротивления он согласился перенести свадьбу и, казалось, даже поверил в то, что новая дата больше подходит для такого эпохального события. Что же касалось всего остального, то, слегка приободрившись, благодаря литературным ухищрениям Софи, которыми она обильно уснащала свои письма, Руди подтверждал, что любит ее, как прежде, и гордится организаторским талантом своей невесты, который является залогом успеха всей предстоящей церемонии. Все это не было ложью, но не было и правдой: на самом деле Руди долго демонстрировал, что его чувства задеты, переходил от тона оскорбленного самолюбия к сентиментальным мольбам. На несколько дней он прервал поток отправляемых по почте подарков, но, убедившись, что Софи об этом даже не упоминает, раскаялся в своей мстительности и удвоил количество подношений. Софи хорошо знала его характер и догадывалась о его душевных терзаниях. Поэтому, точно так же как она сожалела о том, что не может открыть ему свое истинное душевное состояние, сожалела она и о том, что не может объяснить Хансу, как сильно страдает Руди: в глазах друг друга оба являлись моральными самозванцами.
Нет, Ханс, любовь моя, я вовсе не столь щедра, как ты пишешь, и не просто так, очертя голову, вручаю тебе себя, все, что ты получаешь от меня, ты дал мне прежде, и если этот дар возвращается в твои руки, то только потому, что все происходящее между нами имеет не только прямой, но и обратный ход, эффект эха. Думая о тебе, отдаваясь тебе, я словно бы иду сама себе навстречу, и это делает меня сильнее и спокойней. Ведь спокойствие зависит и от того, имеешь ли ты возможность воздать дарителю за все, что от него получаешь. О благословенный эгоизм, ублажающий себя собственной щедростью!
Спокойной ночи, сокровище мое! Погладь какой-нибудь палец на своей ступне и скажи ему, что это была моя неугомонная рука.