Пройдя зябкий коридор, они увидели Софи, сидящую за фортепьяно, а также ее отца, Руди и профессора Миттера, рукоплещущих ее игре. Софи показалась Хансу бледной, а ее улыбка тревожной. Не осчастливите ли вновь прибывших чем-нибудь «на бис», сударыня? обратился к ней Ханс. Как мы все знаем, сухо заметил Руди, Paganini non ripete[146]. Но Паганини скрипач, возразил Альваро. А какое это, простите, имеет значение, господин Уркио? обиделся Руди. Ханс предпочел поспешно отойти к окну. Синие портьеры казались теперь более плотными. В промежутках между тюлевыми занавесками можно было видеть окутанный туманом угол Рыночной площади и вопросительный знак Ветряной башни. Ханс чувствовал, что Софи смотрит ему в спину, но решил вести себя благоразумно и взирать на улицу до тех пор, пока не придут остальные. Альваро, Руди и профессор Миттер спорили об эстетической роли выступлений «на бис». Ханс прикрыл глаза, напряг уши и услышал, как господин Готлиб что-то тихо и наставительно говорил дочери, а та отвечала ему почти беззвучно. Будет дождь, подумал Ханс, и весьма характерный вздох Софи (тщательно отмеренный, долгий, таящий в себе коварную иронию) поставил акцент на его наблюдении. Вскоре в гостиной раздался голос госпожи Питцин, затем заговорил Бертольд, и вот уже зазвенели чашки и ложки. Обернувшись, Ханс успел заметить, как спружинили брови Эльзы в ответ на мимолетную, одним углом губ, улыбку Альваро.
Непривычно скованная, но не изменившая своей обычной стратегии Софи твердо придерживалась взятой на себя организаторской роли: так ей легче было бороться с подступавшим со всех сторон унынием и, что еще важней, бороться за свое право на несколько часов условной независимости, добытой не самой дешевой ценой. Она поспешила навстречу супругам Левин, они как раз появились на пороге с теми натужно-приветливыми и слегка трагичными лицами, с какими появляются семейные пары, успевшие разругаться за минуту до прихода. Отлично, друзья, объявила Софи, теперь, когда мы все в сборе, я хотела предложить вам выполнить наше обещание, данное господину Уркиксо на прошлой неделе, и почитать отрывки из всеми любимого Кальдерона (прекрасно! оживился Альваро, прекрасно!), я взяла на себя смелость отобрать несколько сцен из пьесы «Жизнь есть сон», поскольку она всем знакома (Руди откашлялся и потянулся к табакерке), все согласны? у нас есть… сейчас скажу… раз, два, три, семь персонажей, два экземпляра книги я нашла дома, еще два взяла в библиотеке (а! наконец сообразил Альваро, так мы будем читать по-немецки?), естественно, amigo![147], а как же еще? (ну конечно, разочарованно кивнул Альваро, понимаю, но по-немецки! «Жизнь есть сон»! о!), а вы посмотрите на это с положительной стороны: сейчас вы как будто впервые услышите эту пьесу (можно взглянуть на перевод? поинтересовался Ханс, позвольте мне взять книгу?), пожалуйста, только не напускайте на себя уж слишком знающий вид, господин Ханс! одним словом, если никто не против, давайте распределим роли. Добровольцы?
Все единодушно решили, что Руди будет принцем Сехизмундо, чему Ханс насмешливо поаплодировал. Софи предложила профессору роль короля Басилио, и тот, надувшись важностью до края парика, слегка поломался для виду и дал свое согласие. Хансу досталась роль Астольфо, тоже знатного, но не столь многословного, как Сехизмундо, дворянина. Госпоже Питцин пришлась по душе роль дамы Росауры. Госпожу Левин общими усилиями с трудом удалось уговорить на скромную роль инфанты Эстрельи. Поскольку Альваро заявил, что не может читать Кальдерона на саксонском немецком и лучше послушает остальных, то у Бертольда не осталось другого выхода, как согласиться на роль шута Кларина (если это всего лишь театр, подумал Бертольд, то какого дьявола я не могу быть принцем или королем?). Господину Готлибу тоже неохота было читать за старика Клотальдо, но он не позволил себе иных выражений недовольства, кроме встопорщившихся усов. Весьма умеренный поклонник Кальдерона, господин Левин сел рядом с Альваро в качестве публики. Софи взяла на себя обязанности постановщика и раздавала указания до тех пор, пока читка не была полностью готова.
<p>Действие II, стихи 455–562<a l:href="#n_148" type="note">[148]</a></p>Профессор Миттер [с наигранным волнением]:
Что здесь случилось?Руди [находясь на своей, так сказать, территории и поглядывая, а может быть, и нет, на Ханса]:
Ничего.Мне тут один надоедал,И я его с балкона сбросил.Бертольд [без малейшего энтузиазма, не говоря уж о шутовстве]:
Заметь, что это сам король.